Пока все хорошо.

Иньесто шёл по знакомой улице, неспешно переставляя ноги. Утреннее солнце мягко грело плечи, но внутри по-прежнему тянуло холодом. Лёгкий туман, ещё не растаявший после ночи, стелился по асфальту, а листья на деревьях уже начинали желтеть, напоминая, что лето заканчивается. Завтра Софи уедет в университет — в другой город, в новую жизнь. Осталось меньше двух дней, и эта мысль сжимала сердце.

За последние две недели он привык к рутине: таблетки, прогулка, чашка кофе в маленьком кафе у парка. Врач твердил: «Больше свежего воздуха, меньше стресса». Иньесто кивал, хотя знал, что стресс давно поселился в нём — особенно теперь, когда до отъезда дочери оставались считанные часы. Хотелось как можно сильнее оттянуть этот момент. Та маленькая эгоистичная часть его, хотела как можно больше удержать то единственное что он мог назвать семьёй. Казалось время пролетело несправедливо быстро, но это так же было справедливым наказанием для тех кто не ценил время, отведённое для них... Иньесто был одним из них. О чем стал задумываться довольно часто в последнее время.

Он покачал головой, мысленно постарался спрятать грустные мысли куда глубже в подёнках своего сознания, не думая и просто наблюдая за окружением. И как раз вовремя, когда он пропустил поворот. Сетуя на свои мысли, он свернул к автобусной остановке, где болтались несколько подростков. Они сидели на скамейке, предметом их обсуждение было видео на телефоне. Иньесто закатил глаза, и встал чуть поодаль, смотря на часы у себя на стареньком телефоне. Который уже давно надо похорошему заменить, как утверждала Софи, а Иньесто не жаловался. Батария держиться неплохо, и свою основную функцию оно выполняло исправно, как прямо сейчас когда он проверил время. Было около восемь часов, а на рабоут он должен приыбть ровно в девять, так что он успеет.

Засунув телефон обратно в карман, Иньесто посмотрел на дорогу, терпеливо ожидая автобус. А тем временем голоса подростков стали чуть громче, настолько что он мог услышать обрывки их фраз. Один парень с кудрявыми волосами, указывал на экран, горячо объясняя что-то своим друзьям.

— Да ты видел этот стрим?! — смеясь сказал парень, размахивая телефоном.

— Чувак — его игровое мастерство, реально жесть! Я даже подписался! — ответил другой с белой кепкой.

— Я вчера чуть не уснул, но, блин, когда он начал трансляцию… — буркнул последний из их компашки, на шее которого висели наушники.

Иньесто нахмурился. «Стрим?..» Слово резануло слух, словно из другого мира, или же это одно из новомодного сленга? Он посмотрел назад, три подростка сидели на парапете, жестикулируя и смеясь.

«Стрим… стрим…» Он прокрутил слово в голове, будто пробуя на вкус, взглянув на летающий интерфейс, где красовалась это слово. «Поток? Стримера? Или что это вообще?» Медленно вдохнув, он постарался не выглядеть стариком, отставшим от времени — хотя таковым он и являлся, — и медленно шагнул в сторону подростков, и остановился на достаточно близком расстояний, при этом не нарушая их личное пространство, и кашлянул, чтобы привлечь внимание.

— Простите, ребята… — его голос прозвучал сухо, но вежливо. — Извините что так внезапно но вы не могли бы мне объяснит — что такое «стрим»? — он старался говорить как можно спокойно, не выдавая своего смятения.

Тишина. Один приподнял бровь, другой ухмыльнулся.

— Серьёзно? — искоса взглянул на него парень с телефоном. — Ну, это когда ты онлайн, Прямая трансляция. Включаешь камеру — и все смотрят, что ты делаешь.

— Типа как телевизор, только в интернете, — добавил другой с кепкой, напечатав что-то, и показывая ему одного блогера, который прямо сейчас играл в видео игру, в прямой трансляций. Иньесто с любопытством взглянул на это, в частности на строки текста. Он указал на это пальцем и спросил;

— А что это за текст?

— Это комментарий. — пожал плечами третьи, словно это было само-сабой разумеешимся. — Вы пишите свои мысли насчет видео, и жмёте отправить. Она вплывает среди других комментариев.

Иньесто нахмурился, вглядываясь в строчки текста, что вспыхивали и тут же исчезали, уступая место новым.

— Значит… люди могут писать всё это прямо во время эфира? — медленно произнёс он, стараясь понять механику бегущих комментариев.

— Ну да, — усмехнулся парень, — так и есть. Вот, смотрите, кто-то пишет: «Красава, тащи!» — а вот другой: «Фу, ну и отстой». — Он ткнул пальцем в экран, словно констатируя очевидное.

Иньесто заметил, как на экране вспыхнула цифра, прибавившись к числу над нарисованной копилкой в виде свиньи. Парень с наушниками, предугадывая вопрос, указал на рисунок и пояснил:

— А это донаты — своего рода чаевые, которые присылают стримеру, чтобы поддержать его деньгами или просто потому, что он понравился. Вы сами решаете, сколько задонатить.

«Опять новое молодёжное слово!» — мысленно пожаловался Иньесто, в очередной раз подмечая, что новое поколение обожает придумывать свои названия для всего. Сиди и гадай, что они значат.

— Донаты… — Иньесто повторил слово вслух, словно пробуя его на вкус. Оно показалось ему таким же чужим и нелепым, как «стрим». — Значит… можно и деньги пересылать?

— Конечно, — ухмыльнулся подросток с наушниками. — Блогеры на этом и живут. Чем популярнее — тем больше донатов. А чем больше донатов — тем больше денег.

Иньесто нахмурился, но кивнул, начиная разбираться в этой развлекательной профессии. Он хотел было поблагодарить ребят, но вдруг один из них спросил:

— А почему вы так этим интересуетесь? — мальчик смотрел на него с лёгким недоумением, едва заметно нахмурившись.

Иньесто опешил, не ожидая вопроса. Он почувствовал, как чужие взгляды будто прожигают его насквозь. Отвёл глаза, кашлянул и натянул вежливую улыбку:

— Просто… — ни одна хорошая идея не пришла ему в голову. Сказать о летающем квадрате? Его тут же примут за сумасшедшего, чего он никак не мог допустить. И он выпалил первое, что пришло в голову:

— Это… может прозвучать странно, но я решил попробовать себя в этой стезе, — выдохнул он, чувствуя, как слова звучат фальшиво даже для него самого.

На секунду повисла тишина. Подростки переглянулись. Один прыснул от смеха, но другой оживился:

— Серьёзно? Вы хотите стримить? — его глаза загорелись любопытством. — А что именно? Игры? Реакции? Может, IRL?

— ИР… что? — машинально переспросил Иньесто.

— Ну… типа «в реальной жизни», — пояснил парень с телефоном. — Просто включаете камеру и показываете, чем занимаетесь. Даже вот так: сидите, пьёте кофе, рассказываете что-то. Люди смотрят, комментируют. Всё.

Иньесто почувствовал, как неприятно кольнуло под рёбрами. «Сидеть и что-то делать, а люди смотрят…» — в голове всплыл образ парящего экрана, будто незримый зритель, вечно следующий за ним.

Он сглотнул и заставил себя выдавить улыбку:

— Пожалуй, да. Что-то… вроде этого.

— Ого! — парень с наушниками оживился. — Тогда вам нужна камера, микрофон и аккаунт на платформе. Могу показать, если хотите.

Иньесто кивнул скорее из вежливости, чем из желания. Он чувствовал, что зашёл слишком далеко, но отступать было поздно.

— Давай, покажи, — сказал Иньесто, стараясь казаться заинтересованным, хотя внутри всё сжималось от тревоги. Он бросил взгляд на панель, парящую в стороне. Она чуть мерцала, словно подмигивая, но текст не изменился: «[Ожидаем пользователя потока стримера. Для активации скажите "Принят"]».

Парень с наушниками, открыл приложение на телефоне и начал показывать.

— Вот, смотрите, — он ткнул в экран, где мелькали иконки платформ. — Это Twitch, это YouTube, а это StreamSphere — новая штука, там вообще жесть творится. Создаёте аккаунт, настраиваете камеру, и всё — вы в эфире. Люди подключаются, пишут в чат, кидают донаты.

Иньесто смотрел на экран, но мысли путались. Слово «StreamSphere» резануло слух, как будто эхо надписи на его панели. Он невольно сжал кулак в кармане, где лежал платок.

— А… кто угодно может смотреть? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Ну да, — пожал плечами в ответ подросток. — Если стрим публичный, то хоть весь мир. А можно закрытый, только для подписчиков. Но это уже для продвинутых.

Иньесто медленно кивнул, чувствуя, как холодок пробегает по спине. Он представил, как кто-то — тысячи, миллионы — смотрит, как он пьёт кофе, моет посуду, говорит с Софи. А что, если они уже смотрят? Что, если эта панель — не просто его «недуг», а… камера? Это само по себе было нелепым. Хотя может это какая-то новомодная технология, от тех же Тесла, или других компаний?

— А если… — он запнулся, подбирая слова, — если кто-то стримит, но не знает об этом?

Подростки снова переглянулись. Кайл прищурился, будто пытаясь понять, шутит Иньесто или нет.

— Ну… это странно, — сказал он наконец. — Такого не бывает. Чтобы стримить, надо самому запустить трансляцию. Камера, софт, всё такое. Без этого никак.

— А если… кто-то другой запустил? — Иньесто почувствовал, как горло сдавило. Он тут же начал жалеть что спросил.

Парень с телефоном рассмеялся:

— Это возможно если тебя типа хакнули? Ну, теоретически, но это уже паранойя какая-то.

— Ага, — подхватил другой, — если только вы не в какой-нибудь секретной программе! — Он хохотнул, но Иньесто не улыбнулся.

Он пробормотал что-то вроде «спасибо» и поспешил отойти. Сердце колотилось. Утренний воздух 30 августа, ещё тёплый, но с намёком на осень, казался густым, как сироп. Панель плыла рядом.

Иньесто остановился у автобусной остановки, глядя на асфальт. Тринадцать. Кто они? Что они видят? Он вспомнил Софи, её телефон, её аниме, её YouTube. Она знала этот мир — мир стримов, донатов, чатов. Может, она знает больше? Может, она…

Автобус подъехал, прервав его мысли. Иньесто шагнул внутрь, стараясь не смотреть на панель, и не привлекать к себе внимание других пассажиров, пока двери за ним захлопнулись с глухим металлическим звуком. Но в глубине души он чувствовал нечто тревожное. Странное ощущение в груди, вызывающее лишь дискомфорт, вызванная от осознания что кто-то прямо сейчас наблюдает за ним, и может этих непрошенных зрителей было много? Одна лишь мысль об этом свело его живот. Как человек который не любил выделяться и привлекать внимание, учесть становиться объектом внимания большого количества людей, было ужасным. Чего уж говорить что это нарушает его право как человека на личную жизнь, неприкосновенность частной жизни, личной и семейной тайны, защиту чести и достоинства... Погодите...

Он всерьёз пытался придавать всему этому видимость «законности», словно то, что творилось у него перед глазами, обязано было подчиняться Конституции и международным конвенциям.

«Право на личную жизнь… право на тайну переписки…» — мысленно перечислял он, будто диктор в юридической передаче.

И чем дольше он повторял эти слова, тем нелепее это звучало. Какая «тайна переписки», если он разговаривает с парящей перед носом надписью? Какая «неприкосновенность частной жизни», если речь идёт о воображаемом квадратике с надписью «Принят»?

Он поймал себя на том, что почти хочет рассмеяться. Горько и зло. Потому что выходило, что он всерьёз пытается втиснуть собственный недуг в рамки человеческого права. Как будто психоз обязан уважать его честь и достоинство, а бредовое видение обязано действовать строго в рамках законодательства.

«Следующий шаг — пожаловаться в прокуратуру на галлюцинацию?» — язвительно мелькнуло в голове. — «А может, подать коллективный иск? Только вот где найти остальных истцов…»

Сарказм не облегчал, но хотя бы давал иллюзию контроля, и повод посмеяьтся над этой проблемой. Смех лучшее лекарство.

Он глубоко вдохнул, глядя в мутное стекло автобуса. Там отражалось усталое лицо, чуть исхудавшее, с тенью под глазами. И в отражении, разумеется не было той самой панель, лишь пустота.

Иньесто сжал губы.

«Да, конечно. Личное пространство нарушено. Нарушение закона. Отлично. Только вот попробуй докажи это врачу, не говоря уже о суде».

От этой мысли снова стало дурно. Хотелось просто пропустить рабочий день, сославшись на здоровье. Только подумав об этом, как его рука тут же машинально взяла телефон. Он посмотрел на него, думая, не написать ли начальнику: «Плохо себя чувствую, возьму больничный». Пальцы зависли над экраном, но так и не коснулись клавиатуры. Его работодатель в курсе об его недуге, плюс он являлся его старым знакомым, с которым у него сложились хорошие и доверительные отношения. И он был первым кому Иньесто рассказал о своей болезни, на случай если ему придется взять больничный.

Хотя каждый раз, когда он собирался написать сообщение, его словно сковывало. Как объяснить, что не голова болит, не давление скачет, а панель снова висит перед глазами? Как внятно сказать человеку, пусть и понимающему, что причина его отсутствия — «ощущение, будто на меня смотрит весь мир»?

Слишком абсурдно. Даже другу, даже тому, кто слышал о его диагнозе, признаться в этом напрямую было стыдно.

«Да и зачем?» — раздражённо подумал Иньесто. — «Нельзя же из-за такой мелочи звонить и говорить: Прости, у меня квадрат перед глазами. Звучит как отговорка пьяницы — бутылка сама открылась». Его ответственная сторона просто не позволить ему, и не важно насколько мысль об больничным была соблазнительной, Иньесто понимал что это не выход.

Работа на почте, с её монотонным ритмом сортировки писем и посылок, была его якорем. Без неё он рисковал утонуть в мыслях о панели, о Софи, об этом проклятом «потоке стримера».

Он убрал телефон в карман и прислонился лбом к прохладному стеклу автобуса. Утро 30 августа было ясным, но лёгкий туман всё ещё цеплялся за улицы, напоминая, что лето заканчивается. Завтра Софи начнёт паковать последние вещи, а послезавтра… она уедет. В Манчестер, в университет, в новую жизнь. А он останется один — с парящим квадратом и его зловещими «пользователями».

Автобус подпрыгнул на выбоине, качнув его в сторону окна. Панель едва заметно дрогнула в воздухе, словно отражая толчок. Иньесто закрыл глаза и глубоко вдохнул.

«Хватит. Отработаю день. Вернусь домой. А вечером… вечером поговорю с Софи. Ей-то уж точно не в новинку эти ваши стримы, донаты и чаты. Может, она хотя бы переведёт это всё на человеческий язык».

Он снова открыл глаза, стараясь сосредоточиться на привычном. Сквозь шум автобуса — гул мотора, обрывки разговоров, писк чьего-то телефона, обычный шум. Который мог бы успокоить, если бы не ощущение фантомного дыхания за спиной. Не людей в автобусе — их он чувствовал, слышал, видел боковым зрением. А других. Тех кто возможно смотрят на него, через эту плывучую панель.

Он невольно начал воображать себе безумные сценарий, того откуда возник этот квадрат, и кто наблюдает за ним по ту сторону. Его воображение рисовало картины: секретные лаборатории, где учёные в белых халатах хмурят лбы над сложными приборами; агенты в полупрозрачных очках, записывающие его каждое движение; не то посланцы с другой планеты, не то маркетологи новой соцсети, тестирующие «живую» рекламу. Варианты перемежались один другим, становясь то абсурднее, то пугающе правдоподобнее.

Он позволял этим сценариям промелькнуть лишь потому, что так легче было держать расстояние — как будто, дав волю фантазии, можно было перекинуть ответственность с реального на выдуманное. Саркастическая часть его ума шептала: «Ну да, конечно, Иньесто, тебя транслирует межгалактический телеканал. Снимай шляпу, перед камерой принято кланяться». И он невольно ухмылялся, ощущая, как улыбка слегка разряжает напряжение.

Но смешки не спасали надолго. Холодок в груди никуда не исчезал: не от смеха, не от логики, не от хлебных банальностей. Он глубоко вдохнул и втолковал себе простую правду — от которой не становилось легче, но становилось понятнее: до тех пор, пока он сам не узнает, что это за панель, она будет оставаться проблемой. От них не уйти прятками и самоиронией. Нужно что-то делать.

Автобус затормозил у следующей остановки; двери распахнулись с привычным скрипом. Иньесто встал, подтянул сумку повыше и, глядя на панель, собрался с мыслями. На краткий миг он ощутил странную решимость — не героическую, в которой герой идёт против всеобщего зла, не пылающую, в которой сражаются до самого конца. А тихую и упрямую, как в его молодые годы, когда ему приходилось рано вставать и идти на работу, но с примесью лёгкого авантюризма, будто в начале пути к приключениям

На миг он представил себя героем романа Жюля Верна — вроде Филеаса Фогга, который, несмотря на все сомнения, отправился в кругосветное путешествие, ведомый лишь упрямой верой в свои силы.

— Сегодня я буду просто работать, — пробормотал он себе под нос, больше для приличия, чем из убеждения. — А вечером… разберёмся.

Он шагнул наружу в прохладный воздух и направился к почтовому отделению, неся с собой и сумку с письмами, и ощущение, что за ним всё ещё кто-то наблюдает. Но теперь это было не просто иллюзией или воображением — это был вызов, который он собирался принять по-своему: медленно, и осторожно.