Щенок

**Ближе к вечеру**

День догорал. За окнами дворца небо наливалось густой синевой, где-то далеко кричали птицы, а в коридорах становилось тише — прислуга разбегалась по углам, готовясь к ночи.

Я стоял у двери Джулиана.

Сам не знал, зачем пришёл. Ноги принесли. Тело двигалось само, пока голова пыталась придумать оправдание. Не придумала.

Заглянул внутрь.

Он сидел на кровати, поджав ноги, и читал. Книжка старая, потрёпанная, явно перечитанная сотню раз. На бледной щеке всё ещё горел красный отпечаток — след моей ладони. За сутки почти не сошёл.

Джулиан поднял глаза.

В них — испуг. Привычный, заученный. И что-то ещё, чему я не сразу нашёл название. Надежда? Глупо.

Голос Джулиана сел, он сглотнул — Бра... Ваше высочество? Я...

Он дёрнулся, пытаясь встать, но ноги, видимо, не держали. Заметался, как птенец, не знающий, куда бежать.

Жестом останавливая его — Можешь не вставать.

Я вошёл. В комнате пахло сыростью и запустением. Похоже, императрица так и не отменила его наказание. Судя по впалым щекам и тому, как жадно он смотрел на мои руки, здесь вообще забыли, что такое еда.

Хотя... неравнодушные служанки явно подкармливают его. Знал я одну такую, которую сам и сдал, рассказав матери. И естественно её выгнали. Точно не помню когда это было, но явно в этой временной линии это уже произошло.

Я подошёл ближе. Протянул булочку. С повидлом, ещё тёплая — стянул с кухни, пока никто не видел.

— Ешь.

Он смотрел на булку, как на бомбу. В глазах — недоверие, страх, ожидание подвоха. Будто я мог отравить его прямо здесь, прикончить одним куском.

Джулиан робко и тихо — Но... зачем?

Я пожал плечами — Понятия не имею. Хочу. Ешь.

Он помедлил ещё секунду. Потом взял булочку дрожащими пальцами. Поднёс ко рту, зажмурился — будто готовясь к худшему — и откусил.

Я смотрел, как меняется его лицо.

Сначала удивление. Потом неверие. А потом — глаза засветились. В прямом смысле засветились детским, искренним счастьем, как у щенка, которого впервые погладили.

Джулиан с набитым ртом — Вкусно...

Он ел жадно, быстро, будто боялся, что отнимут. Повидло текло по пальцам, но он не замечал. Доел за несколько секунд и облизал пальцы.

Я смотрел и чувствовал странную тяжесть в груди. Не гордость. Не жалость. Что-то среднее. Тёплое и тоскливое одновременно.

*Ну прям как щенок.*

Пора уходить. Чем дольше я здесь, тем больше шансов, что кто-то увидит, доложит матери, и тогда... тогда Джулиану станет только хуже.

Я подошёл к двери и обернулся — Не смей никому говорить. Понял?

Он кивнул. Серьёзно, по-взрослому. В его глазах — обещание. Это выглядит даже смешно.

Я вышел.

Коридор встретил тишиной. Только где-то вдалеке шаркали шаги прислуги. Я шёл медленно, переваривая то, что только что сделал.

Джулиан.

Сын принцессы завоёванной страны.

Я попытался вспомнить её — его мать. И не смог. Только общее ощущение: красота, от которой захватывало дух. Отец держал её во дворце, как птицу в клетке. Никто не видел её, кроме самых близких. Иногда — на важных мероприятиях, как дорогую статую, как трофей.

Я не помнил её лица.

Странно. Всё странно.

Камень в груди пульсировал ровно, успокаивающе. Или нет? Я уже перестал понимать, что он мне говорит.

Я остановился у окна. В стекле отражался мальчик, который кормит врага. И сам не знает, зачем это делает.

** Что я творю? Он погубит меня. И в этой жизни тоже. Выращивая своего палача.**

Тишина.

Или...

Или я пытаюсь вырастить брата.

Камень дёрнулся. Резко, больно. Я схватился за грудь.

Через пару секунд боль утихла.

Я прислонился спиной к холодной стене. В руке — крошки от булочки, которую он только что сожрал, как голодный щенок.

Щенок.

Я усмехаюсь своим мыслям.

**Щенок... Хорошее слово. Маленький, голодный, битый. Тот, кто потом вырастет в волкодава и перегрызёт мне глотку.**

Я закрываю глаза и вижу перед собой ту сцену. Эшафот. Толпа. Джулиан перед народом. Его восхваляют. Холодный взгляд Рианы. Мой собственный крик, заглушённый ревом черни.

Стоп.

Я открываю глаза.

Другой Джулиан. Тот, что сейчас сидит в каморке, облизывая пальцы с повидлом. Ему всего десять. Он ещё никого не убивал. Он ещё не встречал Рианну. Он ещё... мой.

**Точно! Я сделаю из него своего верного пёсика. Он ещё молод, на его разум будет легче воздействовать.**

Мысль приходит внезапно, но сразу ощущается правильной. Как ключ, подходящий к замку.

Я улыбаюсь. Сначала медленно, потом шире. В груди разливается тепло — не от камня, а от чего-то другого. Предвкушения.

Он мал. Он сломлен. Я заставлю смотреть на меня, как на бога — то ли милующего, то ли карающего. Если я буду кормить его, защищать, говорить добрые слова... он привяжется. Станет преданным. Будет лизать руки, которые его бьют, лишь бы иногда гладили.

Я знаю эту психологию. Сам через это прошёл. Мать — лучший учитель.

Риана...

В будущем она околдует его своей добротой. Сделает своим мечом. Но в будущем нас нет. Есть только сейчас. И сейчас он мой.

Я снова улыбаюсь. Улыбка выходит кривой, почти злой.

Пока он не знаком с ней. Не знает её ледяной красоты, её мёда на губах и яда в сердце. Не влюблён в неё по уши, как будет через пять лет. Не предан ей до гроба.

Я отлипаю от стены.

У меня есть время. Несколько лет. За это время можно выдрессировать кого угодно. Даже будущего убийцу.

Я делаю шаг по коридору и останавливаюсь.

А если... не получится?

Тень сомнения скользит по лицу.

Если я привяжусь сам? Если этот щенок с голодными глазами станет мне не просто инструментом, а... кем?

Я мотаю головой, отгоняя мысль.

Глупости. Я пережил десятки смертей. Я умирал от его руки много раз. Между нами не может быть ничего, кроме расчёта.

Но камень в груди пульсирует теплее. Будто смеётся.

Я игнорирую его.

На лице снова расцветает улыбка. План созрел. Осталось воплотить.

Завтра я приду к нему снова. С едой. С добрым словом. С обещанием защиты. А через месяц — с маленькими подарками. Через год — с правом сидеть рядом.

Через пять лет — он будет моим.

Всегда моим.

Я поворачиваюсь и иду к себе.

В груди — предвкушение и странная, липкая нежность, которую я гоню прочь.

— Это просто стратегия, — шепчу я себе. — Просто шахматы. Он пешка, я игрок.

Камень молчит. Не верит.

Я тоже не верю.

Но выбора нет.

***

Из-за колонны наблюдает Маргарет. Она видела улыбку Кайла. Видела, как он вышел из крыла, где живут «меньшие».

Она знает эту улыбку.

Так улыбалась императрица, когда плела свои сети.

— Яблоко от яблони... — шепчет она и исчезает в темноте.

Ничего не изменилось. Ничего никогда не меняется.

Но в этот раз всё будет иначе.

Она чувствует.

***

Дворец Императрицы. Глубокий вечер.

Мать позвала меня к ужину. Только нас двоих. «Семейный ужин», — называет она это. Семья — это она и я. Остальные — мусор.

Мы сидим за огромным столом. Она во главе, я — по правую руку. Между нами — расстояние в десять метров и пропасть в миллион несказанных слов.

Императрица отрезает кусочек мяса — Я слышала, ты был у этого выродка.

Я замираю. Вилка застывает в воздухе.

**Что за крыса меня сдала?! Маргарет?**

Я старался говорить так, чтобы голос звучал ровно — Откуда?

Мать лишь усмехается — Мальчик мой, во дворце нет стен, у которых нет ушей. Особенно у моих стен.

Она откладывает вилку. Смотрит на меня в упор. В её глазах — лёд и сталь.

— Зачем?

Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть небрежно — Захотелось посмотреть на его страдания.

Императрица сделала паузу. Слишком долгою — Неплохая мысль. Но опасная.

Она встаёт. Подходит ко мне. Кладёт руку на плечо. В её прикосновении — не тепло, а контроль.

— Он — ничто. Пешка. Но даже пешки могут стать ферзями, если им позволить. Не позволяй.

Я смотрю в тарелку — Понял.

— Правда понял? Или просто говоришь, чтобы я отстала?

Я поднимаю взгляд. Встречаюсь с ней взглядом. В её глазах — всё та же бездна. И в моих — такая же.

— Я сказал: понял. — Мой голос был твёрт и холоден, как её глаза.

Она смотрит ещё долго. Потом кивает и возвращается на своё место.

Ужин продолжается в тишине. Только звон вилок и стук сердец.

Моего — слишком громкий. Её — слишком тихий.