Встреча с императрицей

**Три дня спустя**

Я стою перед высоким зеркалом в своей детской, пока служанки суетятся вокруг, поправляя каждую складочку на моей одежде. Три дня. Три грёбаных дня с того момента, как я открыл глаза в этом тошнотворно-юном теле.

Три дня лихорадки и обрывков снов, воспоминаний о прошлых попытках.

Служанки щебечут что-то о том, как я похудел, как бледен, как им жаль бедного принца. Я молчу. Знаю, им глубоко плевать на меня. Они пытаются подлизаться — лишь бы не получить взбучку. Их руки подрагивают — в каждом движении чувствуется страх.

Я смотрю на своё отражение — на этого одиннадцатилетнего щенка с белой и гладкой кожей, которая чуть ли не сияет. И пытаюсь вспомнить.

Ни черта.

Воспоминания о прошлых жизнях смешиваются и утекают сквозь пальцы, как песок. Было что-то важное. Было много смертей. Десятки. Может сотни. Я чувствую это костями, но детали расплываются, тают с каждым часом.

Камень Лили.

Я машинально касаюсь живота, туда, где внутри до сих пор лежит этот проклятый кусок металла. Сначала я думал — спасение. Артефакт, ключ, шанс. Но после бесчисленных смертей, после каждой новой попытки вырваться из этого ада, я понял: это не спасение. Это проклятие. Оно привязывает меня к этой чёртовой карусели жизни и смерти крепче любой цепи.

Я пытался узнать, что это за камень. Рылся в библиотеках, допрашивал магов, искал в старых фолиантах. Ноль. Ничего конкретного.

Сейчас всё иначе.

Я смотрю на свои маленькие, мягкие, ещё не знавшие мозолей ладони. Большинство моих будущих грехов ещё не совершено.

Возможно, это мой последний шанс.

*Последний шанс... Ха. А мне так насрать.*

Я поднимаю взгляд на своё отражение. Глаза — старые. Слишком старые для этого детского лица.

Я не собираюсь лизать всем задницы. Да и бесполезно. Пробовал уже. Ну, по крайней мере, пытался... И чем кончилось? Меня всё равно убили. Только дольше мучили перед этим.

Служанки закончили. Отступили на шаг, любуясь своей работой.

— Закончили? — раздаётся голос из-за спины. Твёрдый, как всегда.

Я вздрагиваю. Мысли разлетаются, как стая вспугнутых ворон.

Маргарет стоит в дверях. Единственный человек в этом проклятом дворце, которому я... нет, не доверяю. К которому привык.

Служанки кивают, переглядываются и быстро выскальзывают за дверь.

Маргарет подходит ближе, оглядывает меня с ног до головы.

— Хорошо. Вас, ваше высочество, вызывает к себе императрица. Хочет удостовериться, что с вами всё в порядке.

Внутри всё опускается. Нет. Только не это. Только не сейчас.

*Не-е-ет... Сейчас мне сто процентов будут выносить мозг. Лекции о том, как я должен себя вести. Нравоучения о долге перед короной. Расспросы о самочувствии, за которыми скрывается только одно: «Ты готов выполнять мою волю, марионетка?»*

Я смотрю на Маргарет. Она ждёт ответа. В её глазах — привычная строгость, но где-то в глубине прячется беспокойство. Она правда волнуется. Дура.

— Я понял. Иду, — отвечаю ровно, безэмоционально.

Маргарет кивает, пропуская меня вперёд. Я делаю шаг к двери и останавливаюсь.

— Маргарет... — говорю тихо, не оборачиваясь.

Она замирает.

— Ты веришь, что у человека может быть... второй шанс?

Пауза. Слишком долгая. Я чувствую её взгляд на своём затылке.

— Ваше высочество... о чём вы? — осторожно спрашивает она.

Кривая усмешка трогает мои губы, но она её не видит.

— Неважно. Забудь.

Я выхожу в коридор. В голове — каша из обрывков воспоминаний, усталости и глухой, въевшейся в кости злости.

Императрица ждёт. Мать ждёт. Та, что сделала меня тем, кем я стал. Или не стала? В этом цикле ещё ничего не решено.

Но, боги, как же мне плевать.

Или нет?

В груди, там, где лежит проглоченный камень, что-то пульсирует. Тепло. Или боль. Я уже не различаю.

Шаг. Ещё шаг.

Маргарет идёт рядом со мной, чуть позади, как того требует этикет. Её шаги — ровные, бесшумные, привычные. Я знаю этот ритм с детства.

Коридоры дворца тянутся бесконечной чередой. Золото, мрамор, портреты предков, которые смотрят на меня с укоризной. Или мне кажется?

Впереди — женский силуэт. Наложница. Одна из фавориток отца.

К счастью, во дворец императрицы их попадает не так много — в отличие от дворца Роз, что находится неподалёку от императорского замка. Иронично. Шипы там острее, чем в любом другом месте. Он кишит наложницами, большинство из которых ещё ни разу не были в покоях императора.

Здесь же, во дворце императрицы, находятся лишь избранные — те, кому удалось родить детей.

Женщина замечает нас и замедляет шаг. Рядом с ней — девочка. Лет пяти, не больше. Прячется за материнским подолом, цепляется маленькими пальчиками за юбку.

Фаворитка низко кланяется — Доброе утро, ваше высочество.

Я чувствую, как Маргарет буквально излучает презрение. Она даже не скрывает. Смотрит на эту женщину и её ребёнка так, будто перед ней грязь под ногами.

Девочка выглядывает из-за юбки. Глаза огромные, любопытные. Смотрит на меня — наследника, принца, будущего императора. Смотрит так, будто я — сказка.

Я улыбаюсь.

— И вам доброе утро. — мой голос мягок.

На лице фаворитки — шок. Самый настоящий, неподдельный шок. Она не верит. Переводит взгляд на Маргарет, будто ища подтверждения, что ей не послышалось.

Маргарет тоже удивлена. Я вижу это по едва заметному расширению зрачков, по тому, как она на миг теряет свою невозмутимость.

Их реакция понятна. В прошлом я плевал на таких, как эта женщина. На фавориток, на их детей, на слуг. Смотрел сквозь них, как сквозь пустое место.

Мы проходим мимо. Я не оборачиваюсь. Но краем глаза вижу, как фаворитка всё ещё стоит, замерев, сжимая руку дочери.

***

Мы остановились у тяжёлых дубовых дверей, отделанных золотом. Маргарет стучит — три коротких, один длинный. Условный знак.

Голос из-за двери холодный, властный —Заходите.

Маргарет открывает дверь и жестом предлагает мне войти. Сама остаётся снаружи.

Я делаю шаг внутрь.

Комната матери — как она сама: безупречная, холодная, давящая. В центре стоит она. Императрица. В платье тёмно-бордового шёлка, с идеальной осанкой и глазами как нежный аметист, в которых никогда не было тепла. Не для меня точно.

Рядом с ней — Джулиан.

Я замираю.

Он стоит, опустив голову. Исхудавший. Бледный до синевы. Руки дрожат. Он не поднимает глаз — только смотрит в пол, в одну точку, будто пытается провалиться сквозь него.

Что за чертовщина здесь происходит?

Я кланяюсь, голос ровный — Доброе утро, матушка.

Императрица оглядывает меня с ног до головы, удовлетворённо кивает — Как погляжу, ты в порядке. Я рада, что с моим любимым сыном и будущим императором всё хорошо.

Она переводит взгляд на Джулиана. И в этом взгляде — столько яда, что хватило бы отравить целый город.

— А ведь из-за тебя я могла лишиться своего единственного сокровища.

Джулиан падает на колени. Буквально — его ноги подкашиваются, и он с гулким стуком ударяется о каменный пол.

Голос Джулиана срывается, дрожит — В-ваше величество... Я... я не специально... Я всё понял... Простите... Я был не прав... Не специально...

Он поворачивается ко мне. В его глазах — слёзы. Настоящие. Он не играет. Он в ужасе.

— Ваше высочество... Простите... Я не хотел... Я не знаю, как так вышло...

Я смотрю на него и чувствую, как внутри всё переворачивается. Да что, чёрт возьми, происходит?!

Память. Нужно копнуть память.

Точно. Одиннадцать лет. Пруд. Я бежал за Джулианом, дразнил его, довёл до слёз, а потом... поскользнулся. И упал в воду. Чуть не утонул.

Мать решила, что это он виноват.

Понятно...

Императрица подходит ко мне, берёт за плечи, наклоняется к уху. Шёпот — ледяной, вкрадчивый — Ты должен наказать его. Он чуть не убил тебя. Что бы я делала, если бы лишилась тебя?

Я смотрю на Джулиана. На его худые запястья, на тени под глазами. Мать явно заперла его в комнате, держала без еды. И всё это время он сидел и ждал приговора.

Во мне борются две силы.

Одна — старая, привычная. Ненависть к этому мальчишке, который в будущем...

Которого ещё не было.

Я смотрю на Джулиана и вижу не убийцу, а запуганного ребёнка. Такого же, каким был я когда-то. Только у меня была корона, а у него — ничего.

Мне почти жаль его.

Почти.

Но в груди, там, где лежит камень, что-то шевелится. Тёмное, липкое. Ненависть. Она всё ещё здесь. Она не ушла. Она ждёт.

Ах, ладно. Если я ослушаюсь мать, она устроит мне лекцию на несколько часов. А потом найдёт другой способ наказать Джулиана. Жёстче.

Я делаю шаг вперёд. Джулиан сжимается, будто ожидая удара.

Замах. Хлопок.

Ладонь встречается со щекой. Звук получается громче, чем я ожидал. Джулиан вздрагивает, но не издаёт ни звука.

Я старался бить не сильно. Правда. Но на его бледной коже уже проступает красный след.

Поворачиваюсь к матери. Она довольна. Я вижу это по едва заметной улыбке, которую она пытается скрыть.

Сама бы она не ударила. Не рискнула. Джулиан хоть и сын фаворитки, но фаворитки любимой. Императору плевать на детей, но если мать поднимет руку на то, что принадлежит ему, просочится, — будет скандал. А она не любит скандалы. Любит, чтобы грязную работу делали другие.

А так это можно списать на ссору детей.

Императрица мазнув взглядом по Джулиану — Иди в свою комнату. И подумай над своим поведением.

Джулиан поднимается с колен. Медленно, словно каждое движение причиняет боль. В глазах — слёзы, которые он отчаянно пытается сдержать. Кланяется. Выходит.

Дверь закрывается.

Мать подходит ко мне. Её рука касается моего лица — неожиданно нежно. Слишком нежно.

Она говорит тихо, почти ласково — Никто так сильно не любит тебя, как я. Я не позволю какому-то выродку забрать твоё место. Он должен знать своё место.

Её взгляд меняется. Резко. Становится стальным.

— И ты тоже должен следить за собой. На людях — не смей, слышишь, не смей поднимать на него руку. Веди себя подобающе.

Она поворачивается ко мне спиной.

— Можешь идти к себе.

Я стою ещё секунду, глядя на её прямую, неподвижную спину. На эту женщину, которая называет себя моей матерью. Которая «так сильно меня любит».

Она знает. Она всегда знала, что это не Джулиан виноват. Это был просто повод. Повод наказать его. Унизить. Показать, кто здесь главный.

Я выхожу в коридор.

Маргарет ждёт. Она смотрит на меня вопросительно, но молчит.

*Как же это выматывает...*

Я иду по коридору. Шаги гулко отдаются в тишине. В груди — пустота. И где-то глубоко — тёплый пульс камня.

Он не успокаивается...