Неотвратимая пустота. Часть 1. Аппарат, отбивающий ритм моей жизни
Часть 1. Аппарат, отбивающий ритм моей жизни
– Кэтсеро, ты уже уходишь? – громкий, с нотами теплоты и ласки раздался мамин голос из кухни.
Она вышла в коридор, где я собирался на выход, и уже тише и спокойнее продолжила:
– Не забудь, вечером приедет отец. У нас ужин. Пожалуйста, не задерживайся после школы.
– Хорошо, я вернусь пораньше, – ответил я, завязывая шнурки, после поднял голову и улыбнулся ей. – Мы так давно не собирались вместе. Будет что обсудить!
– Удачи в школе, Кэтсеро!
– Спасибо, мама! Я ушёл! – я замер, держась за фигурную позолоченную ручку приоткрытой входной двери, повернулся к ней и ещё раз улыбнулся.
На улице было тепло, ветер почти не ощущался, а утреннее солнце играло своими бликами и лучами с деревьями и домами. Я шёл по мощёному цветной плиткой тротуару, с одной стороны которого проходила двухполосная автомобильная дорога, а с другой высились дорогие кирпичные и кованые заборы частных домовладений. Над многими заборами выглядывали ветви плодовых и декоративных цветущих деревьев, заполняя благоухающим весенним ароматом всю улицу. Я родился в обеспеченной японской семье, и живу за таким же высоким забором в небольшом, но уютном и богато отделанном частном доме в два этажа, что в этой стране доступно не каждому.
«Я больше трёх недель не видел отца, а по телефону с ним даже не поговоришь толком. Эх… Так сложно! Он то в командировках, то на учениях! Неужели и меня ждет подобное будущее? – размышлял я про себя. – Остался ещё один учебный год до окончания старшей школы, а я ещё не решил, в какой университет буду поступать или хотя бы чем буду заниматься. Впрочем, намёки отца практически не дают мне шанса на личный выбор. Один чёрт, стану суровым воякой, как отец!» – после этой мысли я попытался сменить свою походку на строевой шаг, что меня самого же изрядно позабавило.
Была уже пройдена половина пути, декорации элитного частного района стали сменяться более простыми постройками, в некоторых из которых на первых этажах находились различные магазинчики и закусочные. Цветочный аромат весны постепенно исчез за пробуждающими аппетит запахами выпечки, свежесваренного кофе и рамена. На улице появились утренняя суета и шум: один шёл на работу, другой стоял и курил у своей закусочной в белом поварском фартуке. Под навесом, за столиком одного из заведений, в одиночестве читал свежую газету худощавый мужчина лет тридцати в очках и чёрном дорогом костюме и не спеша попивал кофе.
«Сегодня, наконец-то, удастся обсудить планы на каникулы, всё-таки у отца и отпуск с ними совпал. Такое раз в тысячу лет бывает!.. – в этот момент я чуть не совершил посреди улицы жест, который совершают обычно люди, выигравшие миллион йен в лотерею. – Вернее, никогда не получалось, сколько себя помню…» – опустив глаза под ноги, дальше я шёл в полной мысленной тишине.
До школы оставалось метров сто, позади послышались ускоряющиеся шаги, и не успел я обернуться или среагировать, как почувствовал легкий и уверенный толчок в спину.
– Кэтсеро-кун! Я еле тебя догнал! Привет, братишка!
«Шин такой беспечный…».
Передо мной стоял одноклассник: высокий (для японца), худощавый молодой человек с жизнерадостными, добродушными глазами и взъерошенными каштановыми волосами. За исключением роста, пожалуй, это был обычный человек, но всё в нем излучало уверенность и какую-то положительную ауру, хотя Шин ещё тот повеса.
– Доброе утро, Шин-кун! – ответил я и улыбнулся.
– Как дела, готов к очередным школьным будням? – Шин весь сиял и излучал дружелюбие, так же демонстрируя улыбку. – Сходим в торговый центр после школы?
– Сегодня не получится, извини, Шин, – я виновато посмотрел на него, перестал улыбаться и отвел взгляд в сторону. – У нас семейный ужин, приедет отец… понимаешь-ли…
– Оу, так это же здорово! – перебил тот, выразив неподдельный восторг, от чего у меня как волной смыло ощущение неловкой ситуации. – Наконец-то с батей пообщаешься…
Затем Шин приблизился ко мне лицом и, прищурив глаза, продолжил с показным ехидством: – А то надоело видеть какой уже день твою унылую рожу!
«Да, Шин, сдержанности в выражениях тебе не занимать, рубишь с плеча».
Вместе мы зашли в школу…
***
Шёл урок по истории и культуре Японии. Лысоватый учитель с округлым лицом и в очках с толстенными линзами вальяжно расхаживал между рядами школьных парт и монотонно зачитывал раздел из учебника о периоде Мэйдзи:
– …удалось свергнуть власть Сегуната Токугава и восстановить императорское правление. В результате этих событий, известных как «реставрация Мэйдзи», в Японии была…
Я сидел у окна, смотрел краем глаза на улицу и плывущие по небу редкие облака, а все мысли были заняты вечерним ужином и темами для разговора с отцом, как вдруг дыхание перебило, резко потемнело в глазах, тело стало ватным. Голову как будто резко сжало, а когда отпустило, слова учителя заглушил всплеск адской пульсирующей боли.
«Боль. Резкая пронзающая боль в голове».
Я зажмурил глаза и схватился обеими руками за голову, чуть не взвыв на весь класс.
«Что со мной? Я сейчас потеряю сознание!»
Нервная дрожь и отчаяние наполнили меня.
«Только не паниковать… только не паниковать…» – внушал я сам себе.
Учитель заметил неладное и остановил урок, те, кто сидел рядом, обернулись на меня.
Из-за парты позади раздался обеспокоенный голос Шина:
– Братишка, что с тобой?
– Исикава Кэтсеро, вам плохо? – спросил учитель. – Может обратитесь в медпункт?
– Ока-сенсей, – обратился Шин к учителю. – Разрешите я провожу Исикаву-куна в медпункт?
– Хорошо, идите.
– Кэтсеро, можешь встать? – Шин протянул мне руку. – Пошли, братишка!
Преодолев боль, я медленно встал, опёрся на его плечо и, вяло переставляя ноги, прошёл половину пути до выхода из класса.
– Мммм… – простонал я и тут же упал, потеряв сознание.
***
«Что произошло? Где я?».
Я открыл глаза. Всё вокруг виделось очень смутно. В голове оставались пост-болевые ощущения, во рту было сухо и ощущался металлический привкус. Раздражающий звук аппарата гемодинамики, прорывающийся сквозь внутренний гул в голове, закладывал уши.
– Кэтсеро! Кэтсеро, сынок, ты очнулся!? – послышался далёкий голос.
Картинка перед глазами начала проясняться, а гул постепенно проходил, одновременно с этим все отчётливее и ближе слышался голос бившейся в истерике мамы.
– Кэтсеро, сынок! – уже чётко услышал я и почувствовал, как мою сырую от слез руку сжимают её тёплые ладони.
– Мама… – едва смог произнести. – Что со мной? Где я?
– Не волнуйся, Кэтсеро, – это был голос отца, стоявшего рядом с мамой. – Всё будет хорошо! Мы верили, что ты к нам вернёшься.
Я никогда не слышал, чтобы отец так разговаривал. Он был высокопоставленным военнослужащим при генштабе Сил Самообороны Японии, его голос всегда был звучным, чётким, с манерой речи несгибаемого, честолюбивого и волевого человека. Сейчас же голос отца казался растерянным и подавленным, отчего у меня навернулись слезы, а паника от пробуждения в неприятном и незнакомом месте после всех обстоятельств, сменилась какой-то нескончаемой внутренней грустью и волчьей тоской.
Я пролежал в больничной палате несколько дней. Родители практически не отходили. На мои вопросы о произошедшем ни они, ни частенько заходившие в палату врачи не отвечали. Неизвестность, вкупе с периодическими болями в голове и беспомощным состоянием сильно удручала, а то, что предполагать ничего хорошего, видимо, мне не стоило, было понятно с одного взгляда на постоянно рыдавшую маму и поникшего отца.
«Как там Шин? Наверное, весь класс был в панике - такое-то учудить… Эх, не состоялся наш ужин. И каникулы обломались! Бедные мама и папа, я даже не представляю, как сделать, чтобы вы не грустили и не плакали, сердце разрывается… Какое скверное состояние, а главное - все же молчат! Так обычно происходит, если человек одной ногой в могиле… Кто бы сомневался! Походу, мне крышка… Конкретная такая крышка! – у меня по щекам потекли слёзы. – Как же обидно так помереть, даже и пожить толком не успел, и девушку не разу не поцеловал… Какой там «не поцеловал», на свидании - и то не был! Неудачник! Я конченый неудачник! Ах, бедные мои мама и папа…».
– Папа, знаю, ты меня очень любишь, пожалуйста, скажи мне: я здесь умру? – решился я спросить, пока мама отошла из палаты. – Я ведь уже наверняка знаю, что умру…
У меня снова потекли слезы. Отец с бесконечной, бездонной скорбью посмотрел на меня, достал платок и стал заботливо их вытирать.
– Сынок, ты сильный, я знаю это. Врачи говорят, что… – отец взял меня за руку, затем, прикрыв свое лицо и всхлипывая, начал тихо плакать, лишь успев прошептать: – Я не могу сказать, прости…
«Так я и думал…».
Мама только что зашла в палату и услышала разговор. Собравшись со всеми последними силами, что у неё оставались, она все-таки решилась огласить мой приговор. Безжизненно, спокойно и отстранённо, она сказала:
– У тебя редкое и новое заболевание, всего десяток случаев на всю Японию… Врачи не знают, как нам помочь.
На следующий день ко мне пришёл Шин и с ним ещё несколько одноклассников. По его было понятно, что он уже знает, каков будет мой финал. Мы больше молчали, было тяжело говорить, но все, особенно я и Шин, понимали друг друга без особых слов и разговоров.
– Держись, братишка! Эти долбанные врачи ничего не умеют! – в отчаянии и с обидой прорычал Шин. – Я уверен, что ты выкарабкаешься, такие так просто не сдаются!
Глаза Шина покраснели и стали влажными, но он сдержался и не заплакал.
– Спасибо тебе, Шин-анаки, ты был лучшим на свете другом!
– Идиот! – истерично и громко рявкнул Шин. – Что значит «был»!? Я вообще-то и сейчас твой друг! – но тут же успокоился и опустил глаза.
Шин крепко сжал правую руку в кулак, и она задрожала. Он сдерживал себя как мог, чтобы не зарыдать и не заорать от душевной боли на всю палату… Нет… Я ощутил, что в этот момент он готов был закричать на весь мир и послать его к чёрту.
Я ещё долго лежал и, рыдая, вспоминал эту дрожащую, сжатую в кулак руку и отчаяние в глазах Шина, пока, наконец-то, не заснул.