Ноика

По лесной тропе, еще не промерзшей от холода, приминая ссохшуюся траву, бежал мальчик. Рубаха, что явно была ему велика, бойко развивалась на ветру. А большие кожаные сапоги хлопали по пяткам. Яркие рыжие волосы были взъерошены и смотрели во все стороны. Левая рука у него была пуста, а в правой он нес тушку птицы. От того что держал ее за шею, она небрежно мотылялась в разные стороны. 

Птица звалась «ноикой», что означало осеннюю дрожь. Эти птицы прилетали с еще большего севера в середине осени, их брачный танец выглядел так, будто они пытаются стряхнуть с себя воду подобно собакам. Ноика была чуть больше курицы имела оранжевый с коричневым окрас, и три яркие желтые пера на голове у самок.

Ребенок бежал к дому своих родителей, что располагался у леса в сильном отстранение от деревень и дорог. Этот дом еще в юношестве отец мальчика со своим отцом построили из цельных круглых брусьев, срубленных ими же. Будучи потомственными дровосеками, они рубили и высаживали леса на протяжение века. Дом располагался неудачно — в ложбине между двух холмов, параллельно идущих от самой вершины, из-за этого осенью к дому наметало много листьев, зимой снег заметал до крыши, а весной вода от таяния снега затапливала все вокруг. 

Выйдя на опушку леса паренек увидел свой мать, она загоняла несколько поросят в хлев. 

— Мам! Мама, смотри я поймал! — побежал под гору и стал размахивать над головой трупиком мальчик. 

— Ах... Боргала, какой молодец, а где отец с братьями? 

— Они сказали, что надо еще обрубить сучки! А меня отправили, чтобы мы приготовили ее к их приходу, — Боргала указал на птицу. — Представь, никто ничего не смог поймать, а у меня только ловушка сработала! Это я поймал! 

— Молодец, молодец, — погладила его по голове. — Иди тогда разделай ее, а я пока вскипячу воду. 

Боргала кивнул и побежал за дом, где он с братьями и отцом заготавливали дрова, кроили и сушили бревна. Подбежав к громадному пню, что обычно использовался для рубки дров, мальчик кинул на него птичку и потянулся за топором. Топор был большой с длинным темным лезвием и крупным светлым топорищем. Самый старший брат уже свернул птице шею, поэтому мальчику оставалось только отрубить голову и слить кровь. 

Вознеся топор над головой, парень незначительно пошатнулся, поймал баланс, резко ударил по центру шеи, и голова с тремя яркими желтыми перышками отлетела в сторону. В тот же момент будто по волшебству пошел снег, падая на старый пень, он окрашивался в красный цвет и таял. Боргала подхватил ноику за лапки, сел на краюшки пня и стал наблюдать как капает кровь. Его волосы покрывались крупными снежными хлопьями, кожа стала гусиной, и от холода его грудь стало немного трясти. Снег медленно таял на огненных локонах, и вода каплями стекала по вискам и за ушами. 

— Боргала, ты все?! — раздался крик матери. 

— Да, почти всю кровь слил! — подскочил парень и побежал к крыльцу. 

— Как бы с твоими братьями все в порядке было в такой мороз… Давай сюда, — мать взяла ноику и окунула ее в казан с горячей водой. 

— Угу. 

Спустя небольшое количество времени она достала птицу и переложила в корыто. После окунания птицы в горячую воду стоит неприятный запах, поэтому они сидели на скамье у входной двери. Мама поручила сыну ощипывать с хвоста, где перья по нежнее, а сама щипала крылья. 

— Фуууу! Воняет! — зажмурился и зажал рукой нос мальчик. 

— Ахаха! Так значит, как ловить, то ты первый, а как разделать и готовить, так воняет?! — расхохоталась мать. 

— Раз такая умная, то и ловила бы сама, — Боргала перекрестил руки и отвернулся, но как только он это сделал, запах ударил ему в нос, и мальчик снова зажал ноздри двумя пальцами. 

— Хахаха! Ладно иди в дом, я сама с этим закончу, — улыбнулась мама. 

Дом был большой для крестьянской семьи, весь сложен из тяжелого кругляка. Множество полок со склянками и глиняными горшками, предназначения которым Боргала не знал, мостились у самого потолка. В Центре стоял стол такой тяжелый, что даже отец мальчика не мог его передвинуть один. По правую стену находилась печь, в которой уже потрескивали паления. Парень разулся и забрался на нее, он стал рассматривать свои босые ноги и играть с пяткой, жар печи всегда очень нравился мальчику, а в холодный день вдвойне. Дальше от печи стояло несколько лежанок, а за ними дверь. Она вела на задний двор, где совсем недавно Боргала рубил голову... 

*** 

Спустя время зашла и мать. Она была одета в красный сарафан с белыми рукавами. Женщина окликнула сына и, широко расставив ноги, левой рукой протянула разделанную тушку вперед, а правой показала мускул. Стала ехидно улыбаться, смотря в глаза рыжего. Боргала понял, что она смеется над ним, возмущенный этим, он показал ей язык. Женщина усмехнулась и показала язык в ответ.

-Беее… 

— Нет вот тебе! Бееее… 

Боргала обиделся и отвернулся в стену. Мать еще раз усмехнулась и стала греметь посудой — готовить ужин. Хруст бревен, стук ножа по дереву, звук с которым вода бурлила в котелке, слились в единый шум «дома». Мальчик, слыша все это, закрыл глаза, жадно вдохнул пару раз грудью и уснул. 

Вечер наступил быстро. Воздух уже полнился запахом рагу из птицы, а за окном заметно стемнело. Теперь уже не было звука готовки. Заполнил пустоту завывающий и зазывающий ветер, запрокидывавший зерна снега за скат крыши. Печь, до селя, бойко хрустевшая дровами, изредка чихала, лопающимися углями. Стали слышны шаги и говор возвращающихся дровосеков.

Дверь распахнулась и зашли: отец семейства, старший брат и средний.

— Мы вернулись! — буркнул мужик своей жене. 

Одеты были в простые туники с поясами и одинаковые коричневые штаны. На среднем брате были новые дубленые красные сапоги — старые он отдал Боргале. Ростом он был на головы выше младшего, но на полторы ниже старшего, лет ему было 13 (на 5 старше маленького), лицо покрывали еле заметные веснушки. Он недолюбливал своего младшего, так-как тот перенимал львиную часть материнской любви. Старшему брату было уже 17 лет, ростом он вышел с отца, его яркие карие глаза всегда удивляли младших. Волосы оказались светлыми в мать, и только худощавое, даже можно сказать болезненное телосложение делало его несуразным. Отец высокий, темно-рыжий, с небрежной щетиной по всему лицу. Пальцы его, избитые жизнью, были толсты, покрыты коростами такими, что фаланги больше походили на корни дуба или ветви ясеня. Мужик шагнул впереди сыновей, оббил обувь, разулся и прошел за стол. Старший и средний последовали за ним. 

— Зима настала рано… Закончим с вырубкой. Кругляк, что остался в лесу, подождет, завтра начнем тесать лесины, — начал отец усевшись за стол. Он говорил это старшему сыну, но так чтобы и жена слышала. 

— Мужики скоро забирать лес приедут? — рослый юноша подхватил разговор. 

— Две может три недели еще… 

— А ты вот сходи в деревню и узнаешь точно! — подошла мать, ставя на стол деревянную посуду. — Какой толк сидеть и гадать, ты же знаешь их. Вечно они то тянут до последнего, то ни свет ни заря тут. 

— Хмм… Хорошо завтра отправлюсь, — глава семейства смотрел на тонкие пальцы своей жены. — Кольн, разбуди брата, пусть идет есть. 

Средний сын подскочил из-за стола, осмотрелся кругом, ища что бы запустить в спящего. Глаза его забегали по комнате, заприметили ложку, ковш, какую-то маленькую деревяшку у печи и наконец сапожки. Кольн подбежал к обуви, нагнулся, соскреб с сапог снега, еще не успевшего толком растаять, и смял в ладонях. Затем подкрался к печи, встал на лавочку… Боргала еще дремал, уперевшись в стенку лбом, из-за чего оставил спину неприкрытой.

Кольн аккуратно оттянул воротничок рубахи и закинул туда клубок снега. Спящий тут же перестал быть спящим, подскочил, начал размахивать руками, пытаясь достать до лопаток, ерзать попой по печи, пытаясь вытрясти снег, и кричать: 

— Поколочу! Поколочу! Вот подросту и поколочу тебя! — разразился Боргала праведным гневом. 

— Бее… — ехидное лицо Кольна просто показывало язык и смеялось. 

Именно у своего среднего брата младший научился показывать язык. Но он никак не мог подловить так же неожиданно и обидно.

— Что вы устроили?! А ну живо за стол! — раздался крик матери. 

И не успели мальчики спохватиться, грозная женщина уже стояла подле них и держала каждого за ухо. 

— Ай-Ай-Ай. 

— Ой-Ой-Ой. 

Пока взрослые за ужином обсуждали предстоящую работу, планы на зиму, что надо успеть, Боргала наслаждался рагу. Он был прежде всего горд, что птицу поймал он, а не Кольн, что сам ее принес домой и помогал разделывать. В тот же момент средний сын, так и старался подтрунивать младшего то толкнув локтем, то ткнув указательным, то отодвинув тарелку… Рыжему мальчику это конечно же не нравилось, но он уже понял, что когда начинает давать сдачи или жалуется на старшего, то получают они оба. Ухо еще горело. А расстраивать и тем более злить родителей Боргала не хотел, да и боялся, поэтому сидел на краюшки лавки и терпел. 

— Ойк!.. — одновременно неожиданно и при этом еле слышно буркнул Кольн. 

Средний брат поднял взгляд, с другой стороны стола на него пристально смотрел Юст — самый старший из детей. Видимо, он заметил, как Кольн задирает маленького и пнул того по голени, чтобы перестал. Его руки были перекрещены и упирались в стол, а глаза светились неподвижным пламенем. Тринадцатилетний мальчик испугался, отвел взгляд, сгорбился, отодвинулся от Боргалы, еще раз глянул на Юста, снова отвел взгляд и вернулся к еде. 

Боргала тоже продолжил спокойно кушать. У него в миске красовалась крупная голень, желтоватый бульон, грубо порезанные куски тыквы и горох. Нагнувшись над сельницей он начал наворачивать сперва мясо птицы. Аккуратно отделял ложкой от кости, подцеплял шмоток с бульоном и проглатывал. Затем перешел на тыкву, разламывая большие куски на более мелкие, он обмакивал ссохшуюся лепешку в жижку, после отламывал намокший хлеб и съедал его с тыквой и парой горошин. Дальше Боргала налег на весь оставшийся бульон. Он пил через край посудины. Ну и наконец горох… Мальчик сильно любил его, поэтому оставлял напоследок. Взяв большую горсть ложкой, тут же сунул себе в пасть. Зеленые шарики перекатывались у него во рту, щекотали небо, соскальзывали с зубов. Это забавляло Боргалу. 

— Смотри не подавись, — мягкая рука матери легла на голову паренька и потрепала, смотрящие в разные стороны, рыжие волосы. 

— Угху… — кивнул мальчик, больше похожий на полевую мышь с набитыми щеками, чем на ребенка. 

Взрослая женщина хихикнула, прикрыв рот кулачком, и начала прибирать со стола, отец семейства, старший брат, да и она сама уже поели. 

— Как закончишь кушать подкинь поленьев в печь, — светловолосая красавица как-то так звучно это сказала, что паренек даже удивился. 

Съев последнюю горошину, малец взял свою миску с ложкой и понес к грязной утвари. Оттуда он побежал к печи, звонко топая по бревенчатому полу. Боргала любил растапливать печь. 

«Очень важно топить печь, иначе мы можем замерзнем ночью. Кольн плохо топит, а вот я хорошо, меня даже папа хвалил... Если паленья большие, то 3, если маленькие, то 4». 

С такими мыслями рыжеволосый отварил дверцу печи специальной деревяшкой и стал закладывать паленья. Пламя стало жадно обгладывать новый корм, и треск снова заполнил дом. Мальчик сидел на корточках и всматривался в огонь. Желтый свет покрывал его тело, руки, которыми он обнимал колени, покрылись гусиной кожей, а волоски поднялись. Ему что-то мерещится... Прищурился — в горящих языках, еле проглядывался какой-то образ старика. Морщины покрывали его переносицу, брови были густые и пышные, некрасивый нос и толстые губы. Но больше всего мальчику запомнятся глаза, уставшие и печальные... 

«Что это еще за дед в топке?» — округлил, одновременно испуганные и удивленные, глаза юнец. 

— Юст, смотри тут дед, — Боргала окликнул стоящего рядом брата и показал пальцем. 

— Какой еще нахрен “дед”? — удивился старшой и подошел. 

— Вон смотри. 

— Нет тут никого. Тебе чё голову напекло? — запустил свои огромные, длинные пальцы в густые волосы брата. 

— Да правда был он. 

— Ага... — Отмахнулся старший от младшего и закрыл дверцу печи. — Ты вон, лучше иди на улицу выгляни, остудись. 

— Да правда был дед... — расстроился и притих маленький. 

— Ага-ага, — Юст махнул тыльной стороной ладони и пошел подбивать сено на своей лежанке. 

Боргала опечалился и уселся на скамейку рядом с печью. Сначала потрогал свой лоб, потом живот по рубахой. Ему показалось, что все в порядке. После тчательного обследования себя на факт перегрева, он закинул правую ногу на левое колено и принялся чесать пятку. У него там была мозоль. Сапожки Кольна были велики и натирали так сильно, что образовались раны с большой палец. 

— Боргала, что у тебя там? — спосила мать, окликнув мальчика. 

— Мозоль... — он продолжал настойчиво ногтем поддевать коросту. 

— Как мозоль?! — женщина всплеснула руками и подбежала рассматривать натертость. — Ты почему раньше не сказал? Еще и сидишь — молчишь. А если зараза дальше поидет? Представь, что ногу отрубать придется... 

Она пока говорила, успела осмотреть каждую ногу, так же вскочить на лавку рядом с пареньком. Мать вытянулась, даже на носки встала. Ее целью было дотянуться до самой верхней полки. Женщина взяла какой-то глиняный горшок. 

—...Отец возьмет топор и тюкнет. Будешь без ножек, вот ты знаешь какого без ног жить? И вот я не знаю, — продолжала ругать мать. 

— Ну я сначала ноику поймал... А-а потом воняло, и-и-и я уснул еще, а потом ели, — мальчик чуть ли не рыдал. 

— Вот будешь знать как о мозолях молчать, — девушка в красно-белом сарафане продолжала причитать. Она высыпала какой-то зеленый порошок из емкости на ткань и смочила все это в бочке с водой. — А ну полезай на печь и хватит реветь. 

— Ваааа... Не отрубайте ноги!.. 

— Лезь давай. 

Когда Боргала немного успокоился и все-таки поднялся наверх, мать уложила его на живот. Она нанесла порошок на пятки и прижала подготовленной тканью. Женщина настрого запретила вертеться или снимать повязки до утра.