"Товарищ по несчастью"

Ветер не просто гулял – он выл, завывал стаей невидимых голодных волков в каменных гробах некогда великого храма. Воздух был густым от запаха влажного камня, прелой листвы и чего-то кислого, протухшего – запаха нищеты и отчаяния. Пыль, поднятая вихрем, кружилась в промозглом воздухе, цепляясь за ресницы.

В центре этого разрушения, на замшелом валуне, сидела она. Не Лэйла – у неё не было имени. Было лишь смутное, спутанное чувство «я», зажатое в комок между колен. Её худое тельце била мелкая дрожь, но слёзы текли беззвучно, оставляя на грязных щеках чистые, солёные дорожки. Она плакала не от боли – от непроглядной, вселенской тоски. Мир вокруг был огромным, враждебным и абсолютно непонятным. А её собственное отражение в луже было таким же чужим и страшным, как и лица людей, швырявших в неё камни.

— У-у-убейте её! Чтоб не сглазила! – донёсся из-за обломков хриплый, пьяный крик. Вслед за ним в камень рядом с ней с глухим стуком шлёпнулась полусгнившая брюква, брызнув грязью. Она даже не вздрогнула. Просто вжалась ещё глубже, пытаясь раствориться, исчезнуть. Её мир состоял из криков, запаха страха и вечного, пронизывающего до костей холода.

Тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра, длилась недолго. Внезапно его монотонный вой разрезал новый звук – тяжёлый, неуверенный скрип кожаных сапог по щебню. Незнакомый. Чужой.

Инстинкт screamed (взвизгнул) внутри нее – бежать! Спрятаться! Она рванулась с камня, но споткнулась о подол своего рваного мешка, служившего платьем, и грузно шлёпнулась в ледяную грязь. Сердце бешено заколотилось, предвещая новую боль.

Перед ней стоял… призрак? Человек? Он был высоким, но стоял неровно, покачиваясь, будто еле держался на ногах. Его одежда была странного, грязно-зелёного цвета, вся в потёртостях и пятнах. Лицо скрывала тень от козырька странной шапки, но даже в полумраке она видела бледность его кожи и тёмную, засохшую полосу крови, сползающую от виска к щеке. В его глазах, широко распахнутых, стояла не злоба. Не страх перед ней. А та же самая, до боли знакомья ей, животная, всепоглощающая потерянность.

Лэйла замерла, ожидая удара. Но вместо крика или плевка, человек с трудом выпрямился, пошатнулся и, приложив руку к своей ушанке, прохрипел на странном, режущем слух языке:

— Това… товарищ? Простите… вы не скажете… это какая страна? Где… где тут СССР?

Его голос был хриплым, сорванным. Девочка уставилась на него, не понимая ни слова. Её сознание, затуманенное голодом и слезами, ухватилось лишь за первое, незнакомое слово. «Товарищ». Оно прозвучало грубо, но… без злобы. Без привычного ей презрения.

— Я… страшная… — выдохнула она, её собственный голос показался ей сиплым и чужим. — Плачу… Вы… вы не видите?

Солдат (а в его осанке, даже покатой, угадывалась выправка) поморгал, стараясь сфокусировать на ней затуманенный взгляд. Он всмотрелся. И… удивился. Искренне, по-детски удивился.

— Что вы, товарищ? Да вы… вы прекрасны. Совсем юная. Вам шестнадцать, от силы семнадцать лет? — в его голосе не было лести. Была лишь констатация факта, прозвучавшая сквозь боль и отрешённость.

В груди Лэйлы что-то ёкнуло. Замёрзшее, сжавшееся в комок. «Прекрасна». «Юная». Эти слова ударили по ней сильнее любого камня. Она подняла дрожащую руку и медленно провела пальцами по своему лицу, будто пытаясь нащупать ту кожу, которую видит он.

— Пра… правда? — её шёпот был едва слышен. — Я… молодая?

— Молодая, — твёрдо кивнул он, и его взгляд на секунду прояснился. — Скажите, ради всего святого… вы не знаете, где СССР? Хоть в какую сторону идти?

— Эс-эс-эс-эр? — с трудом выговорила она, коверкая незнакомые, колючие звуки.

— Да! Он самый! — в его голосе вдруг вспыхнула искра надежды, такая яркая, что Лэйла инстинктивно прищурилась. — С.С.С.Р.! Союз… Советских… Социалистических… Республик.

И тут в её памяти, как вспышка, возник образ. Разрушенное здание на окраине, куда она боялась заходить. И на его стене — огромная, облупившаяся табличка с прямыми, угловатыми, чуждыми этому миру буквами. Она запомнила их форму.

— Да… — неожиданно для себя выдохнула она. — Я… видела знак. Там. — Её худенький палец дрожа указал в сторону мрачного, безжизненного леса.

На лице солдата расцвела улыбка — болезненная, кривая, но самая настоящая. Он сделал шаг к ней, и его сапог с хрустом вмёл в грязь осколок кирпича.

— А можно… — девочка внезапно поднялась на колени, и её голос сорвался в отчаянный, детский шёпот. — …меня… с собой взять?

Солдат замер. Его взгляд скользнул по её хрупким плечам, по лицу, испачканному грязью и слезами, но в его глазах — прекрасному. Он посмотрел на свои грубые, в ссадинах руки, на автомат за спиной, на кровь на своей гимнастёрке. Он представил марш-броски, окопную грязь, ледяной ветер степей и суровые лица своих командиров.

— Нет… — его голос снова стал глухим и безжизненным. — Нельзя, товарищ. Там… там не место для ребёнка. Там… — он запнулся, подбирая слово, — …стандарт. Жесткий стандарт. Тебе… вам… там будет хуже, чем здесь.

— Я не хочу быть одна! — вырвалось у неё, и в голосе зазвенела та самая, непереносимая тоска, что грызла её изнутри всё это время.

Солдат смотрел на неё. На её глаза, полные слёз, в которых он, единственный во всём этом безумном мире, видел не чудовище, а человека. Медленно, почти с благоговением, он снял со своей головы тёплую, потрёпанную ушанку, с которой не расставался, как с последней нитью, связывающей его с домом. Аккуратно, стараясь не задеть рану на её голове, он натянул шапку на её спутанные чёрные волосы. Оттопыренные уши придавали ей вид жалкого, испуганного совёнка.

Потом его пальцы, грубые и неловкие, порылись в глухом кармане гимнастёрки. Он достал то, что хранил как величайшую реликвию — два металлических значка, тускло поблёскивавших в скупом свете. Серп и Молот. Без звёзд. Без герба. Просто символы далёкого, невозможного сейчас труда и мира. Он вложил холодный металл в её маленькую, дрожащую ладонь и сжал её в кулак вокруг них.

— Не одна, — твёрдо, по-командирски, сказал он. Его глаза на миг встретились с её. — Мы теперь — товарищи. Поняла? Това-ри-щи. Запомни это слово.

Он развернулся и, не оглядываясь, зашагал в ту сторону, куда она указала — навстречу лесному мраку, навстречу призрачному знаку, навстречу своей несбыточной надежде.. Его фигура быстро растворилась в серой пелене дождя и сумерек.

Лэйла сидела на коленях в ледяной грязи. Одна рука сжимала холодные металлические знаки, впивающиеся в ладонь. Другая — поправляла сползающую на глаза ушанку, от которой пахло потом, порохом и чем-то чужим, далёким и незнакомым — надеждой.

Она не понимала слов. Но она запомнила последнее: «Товарищи».

Ветер снова завыл, но теперь у неё была шапка. И она была не одна.