Глава 1.0

Аркадий стоял на холодном кафеле балкона и смотрел вниз. Или вверх? Смотря как считать. Перед ним, через сорокаметровую пустоту, зияла такая же балконная дверь, такой же балкон, на котором стоял такой же, как он, человек и смотрел в ничто. Впрочем, «ничто» здесь было единственной достопримечательностью.

Жилой комплекс был цилиндром, бесконечной бетонной трубой, уходящей в абсолютную черноту вверх и вниз. Стены этой трубы были испещрены окнами и балконами, светящимися тусклыми, будто выдохшимися, точками. И все они смотрели внутрь, в центр цилиндра, где царила кромешная, густая, почти осязаемая тьма. Она не была просто отсутствием света; она была веществом, живым и дышащим. Свет от ламп на балконах и в комнатах не рассеивал ее, а лишь подсвечивал ее границу, упирался в нее и гнулся, не в силах пробить и на сантиметр. Не было ни дня, ни ночи, только вечные искусственные огоньки да вечная тьма в центре.

Аркадий оторвал взгляд от своего собеседника напротив и медленно прошел в квартиру. Комната была стандартной: кресло-кровать, тумбочка и столик, ничего лишнего, ничего ненужного, безликая, тихая, безопасная. Он не испытывал к ней ни любви, ни ненависти. Как и все жильцы комплекса, он пребывал в состоянии глубокой, почти минеральной меланхолии. Желаний не возникало, вопросы если и рождались, то тонули в вязком болоте безразличия, не долетая до сознания.

Он подошел к двери. На внешней ее стороне, сделанной из холодного дерева, как и все двери в комплексе, гордо красовалась цифра «37». Ни имени, ни фамилии. Только «37». И на двери напротив, и на всех дверях на всех бесконечных этажах висела та же табличка. Почему? Никто не знал. Абсолютно всех это устраивало.

Питались жильцы скудной: ни горькой ни сладкой, ни солёной ни острой пищей, которая дважды в сутки поступала по пищеводу — круглому отверстию на кухне. Из него с тихим шипением выдвигался поднос с пищей, представляющей из себя нечто напоминающие бобы, но каждый из этих бобов были имел разную плотность, какие-то были словно желе, какие-то были твёрдыми словно их и не готовили. Это было одним из немногих вещей которые приносили хоть как-то вносила разнообразие в жизнь. Откуда она бралась — было еще одной загадкой, которой никто не интересовался. Пустой поднос нужно было опустить в мусоропровод — такое же отверстие рядом. Глухой, затягивающий звук, и он исчезал в недрах комплекса. Навсегда.

Соседи общались, перекликаясь через пропасть. Их голоса, тихие и лишенные эмоций, эхом отражались от бетонных стен, создавая призрачный, невнятный гул — вечную песню комплекса.

— Алло? — лениво бросил Аркадий в сторону балкона напротив.

— Алло, — так же лениво откликнулся на его обращение сосед, не поворачивая головы. На этом диалог, как правило, исчерпывался. Обсуждать было нечего. Погоды не было. Новостей не было. Прошлое у всех было одинаковым, а будущее — отсутствовало. Существовало только бесконечное, монотонное настоящее.

Но сегодня в Аркадии, словно крошечная песчинка, попавшая в идеально отлаженный механизм, засело нечто, отдаленно напоминающее любопытство. Оно не тревожило, не мучило. Просто было. Он вышел на балкон еще раз. Его сосед напротив все так же стоял, опершись на перила.

— Эй, — сказал Аркадий.

— Эй, — отозвался тот.

— Ты никогда не думал… сколько этажей? Сосед медленно,очень медленно повернул голову. Его лицо было бледным, глаза — пустыми.

— Зачем? — его голос прозвучал как шорох сухих листьев. — Просто. Интересно. — Интересно, — повторил сосед без всякой интонации, как эхо, и вновь опустил свои глаза на дно.

Аркадий вздохнул. Он не чувствовал разочарования. Просто констатировал, что попытка не удалась. Он вернулся в квартиру, но на этот раз не сел в свое привычное кресло, а вышел в коридор. Холодный свет люминесцентных ламп освещал лестничный пролет. Вниз уходила винтовая лестница, теряясь в глубине. Вверх — такая же. Он никогда не ходил дальше своего этажа. Зачем? Все было одинаково.

Он сделал шаг вниз. Потом еще один. Затем ещё и ещё. Бетонные ступени, перила, стены. Он спустился на пять пролетов. Дверь в коридоре на этой лестничной клетке также имела номер «37». Он прислушался. Тишина. Та же самая, что и на его этаже. Он спустился еще на десять этажей. Ничего не менялось. Тот же свет, те же двери, та же тишина. Он уже хотел развернуться и пойти назад, как услышал голос. Он доносился снизу. Незнакомый, певучий, полный странных шипящих и гортанных звуков. Это был не его язык.

Аркадий замер. Песчинка любопытства внутри него дрогнула. Он стал спускаться быстрее. Голос стал отчетливее. Он доносился с одного из балконов. Аркадий вышел на площадку и осторожно выглянул в проем балконной двери.

На балконе напротив стояла женщина. Но это была не та бледная, апатичная тень, что жила на его уровне. Ее кожа была смуглой, почти оливковой, черные вьющиеся волосы спадали на плечи. Она что-то напевала, и в ее песне была тоска, живая и настоящая, непохожая на их общую спячку. Она заметила его. Ее песня оборвалась. Она уставилась на него широко раскрытыми, миндалевидными глазами. В них читался не страх, а удивление, почти шок.

Она что-то крикнула ему на своем незнакомом языке. Вопрос. Аркадий молча покачал головой, показывая, что не понимает. Она замолчала, изучая его. Потом медленно подняла руку и указала пальцем вниз, в черноту, а затем провела пальцем по своей шее, сделав резкий, отрезвляющий жест. Она снова что-то сказала, на этот раз тише, с неподдельным страхом в глазах, и быстро скрылась в своей квартире.

Аркадий стоял, ощущая странное покалывание в кончиках пальцев. Эмоция. Чужая, сильная, живая эмоция коснулась его. Он посмотрел вниз, в бездну. Что она пыталась сказать? «Не ходи туда»? «Опасно»?

Он решил идти вверх.

Подъем был таким же монотонным. Лестница, двери, тишина. Но через двадцать, может, тридцать этажей он снова услышал голоса. На этот раз они звучали резко, отрывисто. Он вышел на площадку. На балконе напротив двое мужчин о чем-то спорили. Их лица были широкими, скуластыми, глаза узкими. Их речь была похожа на треск сухих веток. Они яростно жестикулировали, их движения были резкими, полными энергии, которой не было у Аркадия и его соседей. Один из них заметил Аркадия. Спор мгновенно прекратился. Оба уставились на него с холодным, изучающим, почти враждебным безразличием. Они не испугались, нет. Они смотрели на него, как на пятно. Через мгновение они развернулись и ушли, хлопнув дверью.

Аркадий почувствовал легкую дрожь. Комплекс был неизвестно какого размера не только в высоту и глубину, но и в… человеческом измерении. Чем дальше от его «дома», тем больше менялись люди. Их внешность, их языки, их… эмоции. Они были другими. Не меланхоличными овощами, а живыми, чувствующими существами, пусть и не всегда дружелюбными.

Он поднялся еще выше. Он встретил группу людей с очень бледной, почти фарфоровой кожей и белыми, как лен, волосами. Они шли по коридорам молча, их движения были плавными, грациозными, но в их глазах читалась такая глубокая, всепоглощающая печаль, что от нее стало физически больно. Они прошли мимо, не удостоив его взглядом.

Аркадий шел все выше. Он потерял счет этажам. Он уже не понимал, где находится его родной уровень. Его охватило странное чувство — не страх и не волнение, а осознание бесконечности. Он был песчинкой в бесконечной башне, затерянной в космосе. Вселенная свелась к этому бетонному цилиндру и тьме в его сердце.

И тут он увидел Нечто.

На одном из балконов высоко-высоко над головой (или это было глубоко внизу? он уже путался) мелькнул свет. Но это был не тусклый свет лампы. Это была яркая, почти ослепительная вспышка, оранжево-желтая, живая. Огонь. Пламя.

Он замер, вцепившись в перила. Он никогда не видел огня. Он знал о нем лишь из каких-то смутных, глубинных воспоминаний, стертых временем и апатией. Пламя плясало на балконе, отбрасывая дикие, прыгающие тени на стены. Оно было маленьким, с ладонь, но в этом мире серости и тьмы оно выглядело кощунством, взрывом, чудом.

Он увидел фигуру человека, который держал этот огонь. Человек что-то кричал, его голос, полный ярости и отчаяния, эхом разносился по цилиндру. Это был крик протеста. Крик против тьмы, против бесконечности, против номеров «37» на всех дверях.

И… тьма ответила.

Яркое пламя затрепетало, будто его задул ураганный ветер, и погасло с тихим всхлипом. Человек словно став марионеткой, встал на перила балкона, и сделал один единственный шаг, исполнив один единственный приказ своего кукловода. Крик человека оборвался. Резко, моментально.

Наступила тишина. Глубокая, абсолютная, мертвая тишина. Даже вечный гул голосов стих. Казалось, весь комплекс затаил дыхание.

Аркадий понял все. Пищепровод, мусоропровод, идентичные квартиры, отсутствие внешнего мира, общая меланхолия… Все это было системой. Гигантским, бесконечным ульем, созданным для чего-то. И тьма в центре была его сторожем, его богом и его тюремщиком. Она поддерживала порядок. Она гасила любое пламя. Физическое и метафорическое.

Он медленно, очень медленно повернулся и пошел обратно. Вниз. Он не знал, в правильном ли направлении. Он просто шел, пока не нашел свою дверь. Номер «37». Он вошел внутрь. Комната была такой же, как он оставил. Всё те же кресло-кровать, тумбочка и столик, ничего лишнего, ничего ненужного, безликая, тихая, безопасная.

Он вышел на балкон. Напротив, на своем балконе, все так же стоял его сосед и смотрел в тьму.

— Алло? — бросил Аркадий, и его голос прозвучал устало и пусто.

— Алло, — откликнулся сосед.

Аркадий прислонился к перилам и уставился в черноту. Он больше не видел в ней просто пустоту. Теперь он видел в ней Око. Око, которое наблюдает. Которое поддерживает порядок. Которое карает за огонь и вопросы.

И он понял, почему на всех дверях висит номер «37». Это был не адрес. Это был номер камеры.