Между Адом и Раем

Дни подобны осенним листьям. Они опадают с дерева — медленно и быстро — и мы даже не замечаем, что наше дерево пустеет. Никто из листьев не знает, последний ли он. Но дерево не боится терять свои листья, так как знает: весной непременно расцветут новые. А наши дни так и останутся в прошлом. Мы даже не знаем, расцветём ли мы вновь или сгниём в холодной земле.

Это было время летних каникул. Подростки, которые только что выпустились из школ, начинали новую жизнь. В начале лета проходили выпускные экзамены, которые не обходились без трудностей. Выпускные балы, на которых родители устраивали водопады слёз, а дети устраивали свои вечеринки. Конечно, не обходилось без алкоголя. Кто-то плакал, кто-то радовался, но все знали, что это начало нового периода их жизни.

В середине лета подростки определяются с будущим своей жизни. Кто-то сразу устраивается на работу, но большинство подаёт документы в высшие учебные заведения для развития своего образования. Середина — это момент, когда мир подростков замирает, и они могут оглянуться назад, чтобы смело вступить в будущее. Её новая жизнь должна была начаться этим летом, но...

— Констанция, сколько раз я говорила, чтобы ты уже определилась с будущим? — Констанция Блэйк, только в этом году окончившая школу, не может определиться со своим будущим, но это её не беспокоит. Причина не определена. Она лишь слегка пожала плечами, и в её глазах читалось безразличие.

— Но ведь будущее ещё не настало. Когда настанет, тогда и определюсь, что делать, — с лениво опущенными уголками губ и усталым взглядом ответила девушка. Она уютно устроилась на мягком диване, её ноги были подняты на подушку, а в руках она держала смартфон. Внимательно глядя на экран, она листала ленты TikTok. Губы иногда искривлялись в улыбке, когда она натыкалась на что-то особенно забавное, а порой она просто вздыхала, проводя пальцем по экрану. Она была сосредоточена на телефоне и особо не вникала, что ей говорила мама.

Мама, торопливо собираясь на работу, выглядела немного взволнованной. Она быстро одевалась, но время от времени останавливалась, чтобы взглянуть на дочь с тревогой в глазах.

— Тогда будет поздно. Если ты не решишь до конца недели, я распоряжусь твоей жизнью сама, — начала она, поправляя волосы.

Девушка усмехнулась, и в её глазах загорелся озорной огонёк.

— Может, прямо сейчас? Я буду хорошей дочерью и пойду учиться туда, куда ты скажешь.

Её реакция была легкомысленной, как будто она наслаждалась тем, что могла поднять настроение своим остроумием. Когда дочь произнесла реплику с насмешливым тоном, мама слегка нахмурилась, и в её глазах мелькнуло недовольство. Молча вздохнув, она попыталась сдержать свои эмоции.

— У меня сегодня работа, останешься с близнецами, — продолжила мама.

— Ты не забыла про вечер?

— Нет, я успею в это время. Лисса тебе не звонила?

— Мы созвонимся с ней позже.

— Кто вас повезёт?

— Брат Лиссы.

— У Лиссы есть брат?

— Да, старший.

— Никогда не слышала.

Когда женщина услышала новость, её брови слегка приподнялись от удивления, но она быстро вернулась к привычному спокойствию, не придавая этому значения. Она была изящной и красивой, среднего роста, что придавало ей грациозность. Её тёмные волосы, уложенные в аккуратный пучок, обрамляли острые черты лица, подчёркивая яркие глаза и скулы. Несмотря на краткий миг удивления, её уверенность и стиль оставались непоколебимыми.

— Ты моими друзьями не особо интересуешься, — девушка, погружённая в TikTok, произнесла фразу невзначай. Её голос звучал расслабленно, будто она просто делилась чем-то обыденным.

— Ты же знаешь, что у меня работа, моя главная задача — заботиться и обеспечить вам будущее, — её ответ прозвучал холодно, с оттенком сдержанности в голосе.

— Что насчёт отца, он звонил?

— Нет, он занят работой, в последнее время на работе сложности.

— Ну да, он всегда работает. Сегодня даже не позавтракал с нами. Он вообще вчера приезжал?

— Конечно, несмотря ни на что, он всегда приезжает домой, просто очень поздно.

— И уехал очень рано. Мы даже не виделись с ним.

Женщина тяжело вздохнула, словно собираясь с мыслями, и медленно повернулась.

— Конси, ты же знаешь, что отец делает всё ради семьи, ему тоже трудно. Думаешь, он не хочет видеться со своими детьми? — укоризненно сказала она, в её голосе звучала смесь разочарования и беспокойства. Её слова, как и взгляд, несли в себе упрёк, но также и надежду на понимание.

— Я такого не говорила.

— Пойми, я и твой отец любим вас, и мы делаем всё ради нашей семьи, ведь так поступают родители, — её улыбка была мягкой и ободряющей.

— Ну всё, мне пора, до вечера, дорогая, — сказала она, прежде чем выйти.

Как только дверь за ней закрылась, в комнате воцарилась тишина. Дочь, до этого спокойно сидевшая с телефоном в руках, вдруг почувствовала, как внутри неё поднимается волна гнева. Её лицо вспыхнуло, и пальцы крепче сжали устройство. Мысли, которых она пыталась избежать, хлынули в сознание, и эмоции, которые она сдерживала, вырвались наружу.

— Всё ради семьи? Бред! Никакой семьи уже давно не существует.

Констанция родилась в живописной Флоренции, жемчужине Италии, где её родители жили в величественном родовом особняке Блэйков. Её детство было похоже на волшебный сон, наполненный заботой и нежностью. Родители проводили с ней много времени: мама, сидя в цветущем саду, читала ей сказки, а папа устраивал весёлые прятки среди старинных комнат особняка.

В их уединённом мире не было слуг, и никто не приходил в гости, создавая ощущение, что они живут в отдельной вселенной, предназначенной только для них. Вечера проходили у потрескивающего камина, где семья читала книги или устраивала театральные постановки из любимых сказок. Иногда Констанция с усердием рисовала пейзажи на мольберте, запечатлевая их мир на холсте.

Это было время идеального счастья, когда каждый день был наполнен радостью и теплом семейного очага. Однако сказка внезапно закончилась. Констанция до сих пор не понимает, почему родители решили покинуть особняк и начать новую жизнь. Всё началось с решения отца переехать в Россию, в небольшую квартиру. Этот переезд не казался сложным, ведь мама родилась и выросла в России, и Констанция свободно говорила по-русски.

Близнецы, которым было всего два года, не могли запомнить Флоренцию так, как её помнила Констанция — с её узкими улочками, утопающими в цветах, и ароматом свежих булочек, разносившимся по утрам. Эти воспоминания о родном доме, наполненные светом и уютом, навсегда остались в сердце Констанции, напоминая о времени, когда жизнь была сказкой.

После переезда в Россию жизнь Констанции изменилась кардинально. Родители стали отдаляться друг от друга, погружаясь в работу и всё реже находя время для семейных вечеров. В новой школе Констанция столкнулась с трудностями адаптации, но вскоре смогла найти своё место и завести друзей, которые стали её поддержкой в незнакомом мире. Именно здесь она впервые испытала волнение первой любви, пережила все радости и сомнения юношеских отношений. Здесь же она попробовала курить и пить алкоголь — часть её стремления к самостоятельности. Однако, осознав, что курение не приносит ей удовольствия, она быстро отказалась от этой привычки. Алкоголь оставался лишь редким спутником встреч с друзьями.

Несмотря на все перемены, Констанция продолжала хорошо учиться, находя в учёбе утешение и опору. Она научилась жить в этом новом окружении, но в глубине души всегда хранила воспоминания о своём детстве. Семья, в которой она выросла, с её теплом и единством, осталась в особняке во Флоренции — как далёкое, но дорогое сердцу воспоминание.

— Скажи честно, ты же согласилась на вечеринку только из-за Макса?

На экране телефона подруга, закутанная в полотенце, сушила блондинистые волосы. Струи пара окутывали её, как лёгкая дымка. Конси сидела на кровати в своей комнате.

— О чём ты говоришь? Какая вечеринка? Просто встреча друзей, возможно, даже последняя.

— Последняя? Ха-ха-ха! Скажи это Владу. Ты же его знаешь — он не допустит, чтобы эта встреча была последней.

— Откуда ты знаешь, что будет завтра?

— Дорогая, я знаю Влада. Он остаётся всё таким же глупым, но преданным друзьям. Слышала, он чуть не разругался с Темой?

— Серьёзно, он с Темой? Дай-ка взгляну, погода не изменилась.

— Ха-ха, я тоже так подумала, когда узнала об этом.

— Так что случилось?

— Ты же знала, что Влад собирался устроиться работать на стройку?

— Он же об этом говорил до экзаменов.

— Он говорил исключительно тебе, и ни я, ни Тёма не были в курсе. Тёма, в свою очередь, планировал поступить в то же училище, что и Влад, следуя за ним. Однако когда он узнал, что лучший друг решил устроиться на работу, то, словно преданный пёс, был готов последовать за ним. Влад, осознавая серьёзность намерений Тёмы, твёрдо восстал против этой идеи. Он сказал, что Тёма не должен жертвовать своими мечтами и будущим ради дружбы. Влад даже пригрозил, что если Тёма последует за ним, их многолетней дружбе конец.

— Не понимаю, почему Тёма слепо следует за Владом.

— Я тоже этого не понимаю, но вроде они выросли вместе, их родители были знакомы, пока не случилась авария. Тёма остался один, несмотря на то что его забрали бабушка с дедушкой, всё же с ними он близок не был. Тогда Влад не отходил от друга и был рядом. Думаю, Влад стал для Тёмы семьёй, ну, что-то вроде брата.

— Откуда ты это всё знаешь? — удивлённо спросила подруга. Её глаза расширились от неожиданности, а брови взметнулись вверх.

— Мы все учились в одной младшей школе, но в разных классах: я в "Б", а они в "А". В те времена я была совсем другой: носила большие очки, была ниже ростом, чем сверстники, и внешностью не выделялась. Неудивительно, что Влад, вероятно, даже не помнит меня и, возможно, не знает, что мы учились в одной школе. Что касается Тёмы, он был тихим мальчиком, и, думаю, меня он тоже не запомнил, потому что я была такой же незаметной. Разница лишь в том, что у меня не было такого друга, как Влад, рядом.

— Ты, Лисандра Наткина, и тихая? В такое трудно поверить. Я думала, ты всегда была звездой школы. Интересно, кто-нибудь ещё об этом знает?

— Ха-ха, нет, но если ты кому-нибудь расскажешь, то я тебя убью.

— Ха-ха-ха! Хорошо-хорошо, оставим это тайной. Как так вышло, что ты изменилась?

— Всё благодаря Максу, это он спас мне жизнь. Когда-нибудь я тебе всё расскажу подробнее.

Лисса, лукаво подмигнув подруге через видеосвязь, завершила свои приготовления, готовясь к предстоящему вечеру. В этот момент Конси, наблюдая за подругой, погрузилась в мысли о её старшем брате. Эти размышления завладели её вниманием, словно ненавязчивый, но настойчивый мотив, пробуждая в сердце лёгкое волнение.

— Конси, поговори уже с моим братом.

— Не сегодня.

— Почему?

— У меня ощущение, что если мы поговорим, то потеряем друг друга. Не знаю, но внутри будто стоит какой-то барьер, и когда я пытаюсь что-то сказать, не могу. Как будто эти слова запретны для нас обоих.

— Ты всё усложняешь. Если вы не поговорите, то тогда точно потеряете друг друга.

— Ты говорила с ним об этом?

— Ну да, я же его сестра, а ты моя подруга. Как я могла об этом молчать?

— И что он сказал?

— Сказал, что это не моё дело, но он задумался. Может, у кого-то сегодня день станет значимым, — сказала Лиса, подмигнув подруге.

— Кто его знает, но что бы ни произошло, одно я знаю точно: мы связаны жизнью.

После ещё нескольких минут разговора с подругой Конси отключилась от видеосвязи, оставшись наедине с мыслями.

День прошёл спокойно, словно тихая река в летний зной, а близнецы провели всё это время в своей комнате, погружённые в видеоигры. Лишь однажды они вышли, чтобы пообедать и, как всегда, выглядели как зеркальные отражения друг друга: светло-русые волосы обрамляли их лица, яркие голубые глаза сверкали, а кожа была нежной и светлой. Однако, несмотря на внешнее сходство, характеры братьев были как день и ночь.

Дарти — громогласный и непоседливый, всегда искал повод для шутки или приключения. Он был тем, кто оказывался в центре шалостей, не слишком любил учёбу, но обладал редкой проницательностью. Арни, напротив, был тихим и серьёзным мальчиком, чей ум жаждал знаний: он был ответственным и чувствительным, всегда стремился узнать что-то новое. Несмотря на разную натуру, близнецы были неразлучны. Их связь была крепка, и когда жизнь подкидывала трудности, они решали их вместе, поддерживая друг друга в любых обстоятельствах.

— Когда мы вырастем, мы разбогатеем и станем успешными людьми. Тогда ты станешь нам прислуживать, потому что будешь бедной и бездомной. Но не волнуйся, мы же твои братья, так что мы тебя не бросим. Будешь нашей служанкой: дом убирать, чай наливать, вещи наши стирать, ну и многое другое, — с напыщенным видом заявил Дарти, стоя напротив сестры.

Конси сидела за столом, глядя очередной сериал на телефоне. Услышав слова брата, она остановила просмотр и с возмущённым взглядом посмотрела на него.

— Мелкий, ты не переходишь границы? Совсем уже бессмертным стал! Я тебя попросила всего лишь налить мне чай, а ты меня уже бездомной сделал и служанкой! Сейчас от меня получишь — и посмотри, кто из нас слугой станет!

— Тебе не стоит так разговаривать со своим будущим покровителем.

Конси уже собиралась проучить этого «покровителя», но вовремя пришёл Арни с чаем.

— И чего ты возникаешь? В итоге всё равно я наливаю ей чай, — сказал Арни, аккуратно поставив кружку на стол.

— Но это несправедливо! Она использует нас для своей выгоды. Я стараюсь ради тебя, если так и будешь ей прислуживать, не станешь богатым и успешным, — Дарти возмущённо махал руками. В это время Арни спокойно посмотрел на брата, потом вздохнул и сказал:

— Для этого не стоит устраивать сцену обиженного мальчика.

— И что ты предлагаешь? — с любопытством спросил Дарти, прервав тишину, повисшую в комнате. Конси с интересом наблюдала за Арни, её глаза широко раскрылись от удивления. Арни, с выражением спокойной сосредоточенности, словно шахматист, методично анализировал ситуацию. Его ум, подобно сложному механизму, выстраивал логические цепочки и продумывал, как бы отомстить сестре.

— Для начала нужно согласиться с её требованиями, а потом, наблюдая за ней, найти её слабое место и угрожать до тех пор, пока это будет нам выгодно.

Дарти, выслушав, воодушевился этой идеей.

— Арни, а ничего, что я тут? — спросила Конси, всё ещё наблюдая за близнецами.

— Не думаю, что это как-то помешает. Мы сможем отомстить тебе через несколько лет, когда ты будешь к этому не готова, — Арни оставался невозмутимым. Он считал, что превосходит по сообразительности всех в комнате, а Конси считала, что они забыли, кто тут главный.

— Слушайте сюда, мои слуги! Пока вы не доросли до мести, будете слушаться меня. И сейчас я приказываю: сделать мне бутерброд, а потом можете идти!

Арни молча сделал бутерброд и отдал Конси. Затем, утащив возмущённого Дарти, они вернулись в свою комнату.

К вечеру Конси уже была готова к отъезду. Она стояла у порога, когда пришла мама. Женщина выглядела уставшей. Увидев дочь, она замерла у двери.

— Ты уже собралась? — спросила она.

Конси смотрела на сообщение Лиссы: «Мы уже выехали, будем через 10 минут».

— Да, они едут уже, — сказала Конси, пропуская маму вперёд. Женщина сняла пальто. В нерешительности она сказала:

— Констанция, сегодня я была в картинной галерее по работе. Там привезли новые картины художников. Одна очень напоминала тот стиль, которым ты рисовала в детстве. Ха-ха, я вспомнила, как ты в детстве всё твердила мне и папе, что станешь великой художницей и когда-нибудь нарисуешь портрет нашей семьи.

Женщина мягко опустилась на диван в гостиной, где уютное пространство плавно переходило в коридор, создавая ощущение единой комнаты. Её взгляд был устремлён куда-то вдаль, словно она вспоминала прошлое. Девушка, услышав слова матери, вздрогнула. Внутри неё вспыхнул огонь, разгорающийся с каждой секундой, наполняя энергией, пробуждая бурю эмоций.

— Зачем ты это говоришь? — с трудом вымолвила Конси, стараясь удержать в голосе нотки вежливости, которые едва слышно дрожали под натиском эмоций. Внутри неё бушевал огонь, наполняя слова страстью. Однако женщина, не подозревая о буре в душе дочери, продолжала, не осознав, как её слова усиливают этот внутренний пожар.

— Почему бы тебе не вернуться к своей детской мечте? Я не понимаю, зачем ты её забросила.

— Ты и правда не понимаешь?! — взорвалась Конси. Её глаза сверкали гневом, а слова рвались наружу подобно бурному потоку. Женщина, к которой было обращено это яростное восклицание, замерла, поражённая, округлив глаза в недоумении. Она смотрела на дочь, словно впервые видела её такой, но ответа на этот гнев у неё не было. Конси дрожала от переполнявших её чувств, больше не в силах сдерживать раздражение.

— Конси, о чём ты? Если ты о переезде, то это не причина, — осторожно спросила женщина.

— Да при чём тут этот переезд! — воскликнула дочь; её голос дрогнул. Их взгляды встретились, и в этом молчаливом поединке глаз читалось больше, чем могли бы сказать любые слова. Они стояли напротив друг друга, словно два зеркала, отражающие одну и ту же боль, но каждая из них по-своему старалась скрыть её. Напряжение было почти осязаемым, как туго натянутая струна, готовая лопнуть.

Обе понимали, к чему ведёт этот разговор, но только одна из них отчаянно цеплялась за молчание, будто произнесённые вслух слова могли изменить всё навсегда.

— Мама, ты когда-нибудь любила отца? Скажи! Вы всегда лгали друг другу, и вся наша семья построена на лжи. Я ведь права?

Голос Конси дрожал, как дрожало от страха тело женщины. Она смогла сказать только одно:

— Когда? — одно единственное слово, сорвавшееся с губ, но в нём, словно в бездне, утонули их мысли, страхи и сожаления. Оно прозвучало глухо, как шёпот в пустой комнате, но эхом разнеслось по всей их истории, заставив вспомнить то, что они так отчаянно пытались забыть.

Когда они перестали любить друг друга — если вообще когда-либо любили? Когда приняли решение оставить огромный особняк с высокими потолками, пропитанными воспоминаниями, ради серой, тесной квартиры в чужой стране? Когда это всё закончится? Вопросы висели в воздухе, как тяжёлые грозовые облака, а ответа не было. Конси словно очнулась от долгого сна, но реальность оказалась ещё более размытой и непонятной, чем сон.

Девушка молчала, погружённая в свои мысли, а мать так и не решилась нарушить хрупкую тишину, наполнившую комнату. Сердце женщины сжалось от стыда, от осознания, что есть вещи, которые уже невозможно исправить, и прошлого, которое не перепишешь. Она опустила взгляд, пряча слёзы, а перед мысленным взором вспыхнули картины, которыми так не хотелось делиться: тёплые, сильные, немного грубоватые руки любимого; широкая спина, за которой когда-то можно было укрыться от всего мира; светлые, словно весенний рассвет, волосы, и глаза… эти пронизывающие, наполненные любовью глаза, в которых она однажды растворилась и потерялась. Теперь всё казалось чужим, и только горечь осталась на душе.

Слёзы предательски потекли по щекам, а слова застыли на устах. В этот момент зазвонил телефон.

— Мы стоим возле твоего дома, — это была Лисса.

— Я уже выхожу… — голос девушки был всё ещё холоден, когда она ответила подруге. Та сразу всё поняла, и не задавала лишних вопросов.

Конси быстро накинула куртку, взяла сумку с вещами. На секунду замерла в коридоре, сжимая в руке дверную ручку. Позади послышался тихий, дрожащий голос матери:

— Будь осторожна…

— Я постараюсь, — еле слышно ответила она и вышла за порог, аккуратно прикрыв за собой дверь.

На улице было уже прохладно, воздух был наполнен ожиданием ночи и шумом далёких машин. Оглядевшись, Конси заметила знакомую машину Макса — салон заливался тёплым светом, где на переднем сиденье уже расположились Лисса и её брат.

Конси глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки, и подошла к машине. Открывая дверцу, она поймала на себе тревожный взгляд Лиссы.

— Всё в порядке? — тихо спросила подруга.

Конси кивнула, не решившись встретиться с ней взглядом:

— Да, всё хорошо.

— Тогда поехали! Сегодня будет настоящая ночь свободы, — весело крикнул Макс с переднего сиденья и вытянул руку вперёд.

— Ты тут не один собираешься напиться, — отозвалась Лисса, поддержав друга.

— Лисандра, не забудь, что я рядом, — услышав приятный голос, Конси тут же взглянула в зеркало.

Встретившись со взглядом обсидиановых глаз, она покраснела и улыбнулась Максу. Тот в ответ лишь усмехнулся. Четырёхчасовой путь тянулся, словно вечность. Лиса и Влад успели переругаться вдоль и поперёк из-за выбора музыки. Тёма безмятежно спал на заднем сиденье. Конси, уставившись в окно, растворилась в своих мыслях, которые тянули её всё дальше от реальности. Она задумалась о будущем, о том, что её ждёт впереди: куда поступать, чем заниматься, как жить дальше?

Четырёхчасовая дорога растянулась, словно вечность: Лиса и Влад переругались вдоль и поперёк, споря о музыке, а Тёма безмятежно дремал, прижавшись лбом к холодному стеклу.

Конси, совсем оторвавшись от разговоров внутри машины, уставилась в боковое окно. Мимо проносились огни, в которых отражались её беспокойные мысли: куда поступать, чем заниматься, что делать дальше?

Её мысли кружили вокруг тревожного сна, который потревожил её этой ночью. Этот сон был странным. Она видела себя, но уже другой — повзрослевшей, суровой, холодной. Женщина, которой она стала во сне, сидела на чёрном массивном троне, высеченном прямо в грубой горной скале. Под троном простиралась гора трупов — человеческие тела, сложенные хаотично, словно жертвы невидимой войны.

Женщина была одета в чёрное одеяние, которое струилось вокруг неё, как тёмная река; её лицо казалось каменным, застывшим в маске непроницаемого безразличия. На голове у неё покоилась увесистая корона с острыми зубцами, направленными к небу, словно символ власти, которая давила своей тяжестью. Но самое пугающее было в её глазах — они горели золотым светом, холодным и лишённым жизни.

— Каково это — умереть? — спросила женщина в пустоту, её голос был холоднее стали.

После этих слов Конси проснулась. Её грудь сдавило от этого видения. Кто была эта женщина? Почему её отражение во сне было таким чужим, таким пугающим? И главное — что это значило для неё?

Наконец машина замедлила ход, и перед ними открылся небольшой домик, утопающий в зелени деревенского пейзажа. Старинный, с покатой крышей и облупившимися ставнями, он дышал теплом воспоминаний, несмотря на лёгкий налёт времени.

Этот дом когда-то принадлежал родителям Тёмы. Конси вспомнила, как несколько лет назад они встречали здесь Новый год. Вместе с ними тогда был и Томас, лучший друг Макса. Она помнила, как они собирались, а снег за окнами ложился мягким покрывалом на землю. Томас тогда отпускал свои бесконечные шутки, и их смех звучал так искренне, будто мира за пределами этих стен не существовало. Но в этот раз Томас не смог приехать — работа удержала его в городе.

Лисса и Конси вошли в дом, начали накрывать на стол: ножи тихо поскрипывали по разделочным доскам, посуда звенела, а из кухни разносился аромат свежих овощей и зелени. В это время во дворе, под открытым небом, парни занимались шашлыками. Уголь потрескивал, искры взлетали в воздух, словно маленькие звёзды, а в колонках на заднем плане играла музыка. Эта простая и живая атмосфера расслабила Конси. Все тревожные мысли о сне и родителях растворились. Здесь, в кругу друзей, с Максом, который был рядом, она чувствовала себя счастливой.

К ночи они собрались во дворе за длинным деревянным столом. Шашлыки были готовы, их аромат наполнял воздух, смешиваясь с запахом ночной прохлады и трав. Влад, уже подвыпивший, с энтузиазмом пытался наложить себе еды, но Тёма, ухмыляясь, терпеливо помогал другу справиться с этой задачей. Они оживлённо обсуждали с Максом планы на будущее, а Лисса с Конси, чуть отстранившись от общего веселья, увлечённо шептались о новых сериалах, перескакивая с одной темы на другую, будто боялись упустить что-то важное.

В какой-то момент Влад, которому наскучило сидеть за столом, резко встал, пошатываясь, и, ухмыляясь, направился к колонкам.

— А теперь танцы! Смотрите, я — будущий айдол! — провозгласил он, включив музыку погромче. Неуклюже начав двигаться под ритм, Влад размахивал руками и топал ногами, словно пытался повторить движения из какого-то клипа. Ребята разразились смехом, хлопая ему в такт, а Лисса даже свистнула, поддерживая друга. Конси, смеясь, облокотилась о спинку стула, чувствуя, как лёгкость и радость заполняют её сердце. Этот момент был таким простым, но таким настоящим — моментом, в котором хотелось остаться и забыть обо всём.

— Ха-ха, всё, ты в танцах! — крикнула Лисса, смеясь над Владом, который всё ещё размахивал руками под ритмы музыки.

— А теперь смотрите, кто здесь настоящий Russian айдол! — засмеялась Лисса. Она поднялась из-за стола с лёгкой, но уверенной грацией, и, подхватив ритм мелодии, начала двигаться. Её танец был полон плавности и энергии. Лисса танцевала так, словно музыка была её продолжением, словно она говорила телом вместо слов. Каждый шаг, каждый изгиб казались естественными и лёгкими, но в то же время завораживающими. Здесь ей не было равных.

Танцы для Лиссы были чем-то большим, чем просто хобби. Она танцевала всегда и везде: дома, на небольших встречах с друзьями, снимала трендовые движения для TikTok. Лисса была настоящей поклонницей k-pop. Она знала все популярные группы, «стэнила» своих любимчиков, пересматривала выступления, изучала хореографию. Её сердце принадлежало дорамам, которые она смотрела запоем, окунаясь в их удивительные миры. Друзья давно знали о её увлечении, и, если быть честными, иногда сами становились частью её мира. Они вместе слушали её любимые треки, обсуждали клипы, а порой даже устраивали вечера за просмотром одной из дорам, которые Лисса выбирала с нескрываемым энтузиазмом.

Забывшись, она продолжала танцевать. Тем временем Тёма ушёл в дом, видимо, воспользовавшись моментом уединения, чтобы сбежать от шума. Макс подошёл к костру, чтобы подкинуть дров — пламя уже начинало угасать, и он, склонившись, ловко бросил несколько сухих поленьев в огонь. Искры вспорхнули, озаряя его лицо тёплым светом, а костёр вновь ожил, разбрасывая тени по всему двору. Влад, слегка покачиваясь после выпитого, присел рядом с Конси. Она тут же уловила запах алкоголя, исходящий от него, но её внимание всё равно было приковано к Лиссе, которая всё ещё танцевала.

Конси наблюдала за подругой с лёгкой улыбкой. В танце Лисса была собой — яркой, живой, настоящей.

— Она намного сильнее нас, — сказал Влад.

— Влад, разве мы не заслужили счастья?

— О чём ты? Ты сейчас говоришь о будущем или о прошлом?

— И о том, и о другом. Вспоминая тот день, я всё думаю о его последних словах. Иногда мне кажется, что он был прав.

— О чём ты говоришь? Мы были детьми. Если бы ты этого не сделала, Лиса сейчас бы танцевала там? Конси, я понимаю, что случившееся нанесло всем нам психологическую травму, особенно тебе, но, живя в прошлом, мы не встретим будущего… Знаешь, что я думаю, Конси? В тебе есть то, чего нет у нас.

— И что же это?

— Способность выжить среди хаоса. Когда мы молили о пощаде, трусливо поджимали хвосты, ты — единственная, кто оставалась в своём уме и спасла нас. Его слова — полная чушь, ведь ты это сделала ради всех нас, перешла границы человечности, чтобы спасти людей. Думаешь, мы бы смогли выжить, если бы не ты?

Девушка медленно повернулась к другу, удивлённо приподняв брови вверх, и спросила:

— Перейти границу человечности? Влад, откуда у тебя такие слова?

— Ну вот, а я хотел подбодрить тебя. Я услышал это в фильме.

— Ха-ха-ха, спасибо! И не только за то, что пытался подбодрить, но и за то, что был рядом после того дня. — Её слова, словно тёплый ветерок, коснулись его души, а взгляд, полный сияния, приковал его внимание.

Она смотрела на него своими большими, глубокими глазами, в которых отражалась вся её искренность. Парень, будто околдованный, не мог отвести взгляда. Что-то в её голосе, в её взгляде, в лёгком изгибе губ, когда она говорила, пробудило в нём странное, но приятное волнение. Он сидел напротив, не в силах пошевелиться. Его лицо медленно заливалось румянцем — то ли от сказанных слов, то ли от выпитого алкоголя, но в этот момент он чувствовал себя совершенно иначе. Румянец выдавал его смущение, но он всё равно продолжал смотреть на неё, не в силах оторваться.

— Сейчас я заново влюбился в тебя.

— И что я такого сказала?

— Ха-ха-ха, н-ничего. Хм-м, почему мы с тобой расстались?

— А ты как будто не знаешь.

— Да знаю я, это же я с тобой расстался!

— Что? Нет, это была я. Ты тогда опоздал на встречу — и подумал, что из-за этого…

— Поэтому я тогда и опоздал, — тихо произнёс он, глядя ей в глаза, — потому что подбирал слова для расставания... чтобы не обидеть тебя.

Они могли спорить так бесконечно, перебрасываясь фразами, вспоминая тот день, который будто выжег в их жизни что-то важное. Но оба знали — в тот момент всё уже было предрешено. Тогда, в глупом и эмоциональном порыве, они одновременно выдохнули друг другу эти слова: «Давай расстанемся». Сейчас, вспоминая тот странный, растерянный момент, они вдруг рассмеялись. Их смех был лёгким, тёплым, как будто они наконец смогли отпустить прошлое.

Он смотрел ей в глаза, а она — в его. И между ними сверкнула искра. Не та, что когда-то связывала их, но другая — искра принятия, понимания и лёгкой ностальгии.

Наблюдавший эту сцену Макс не мог скрыть своих эмоций. Его взгляд, тяжёлый и пылающий, остановился на Конси. В темноте двора, освещённого лишь мягким светом костра, его глаза блестели, словно в них горел огонь, отражая что-то глубокое и необузданное. Всё это время он молча пил пиво, банку за банкой, будто пытаясь утолить не только жажду, но и что-то внутри себя, что жгло его изнутри. Он сжимал очередную банку так крепко, что костяшки его пальцев побелели, а металл тихо скрипел в его руках. Макс не сводил глаз с Конси. Его взгляд был напряжённым, отражая смесь эмоций — обиду, ревность и что-то ещё, неуловимое. Конси почувствовала это напряжение кожей, но не решилась встретиться с ним взглядом.

Она ещё смеялась, глядя на своего собеседника, но тёплая лёгкость момента начала исчезать, как дым от костра, уносимый лёгким ночным ветром. Посидев ещё немного, друзья начали собираться домой. Вечер, наполненный смехом, разговорами и тёплым светом костра, медленно подходил к концу.

Они могли бы остаться на ночёвку в этом уютном доме, но у Макса и Влада наутро была работа, а это значило, что нужно возвращаться. Конси, оставшаяся единственной трезвой, вызвалась отвезти их домой. Решение было принято быстро — все доверяли ей за рулём. Макс, заметно нервничая, отозвал Конси в сторону.

Он слегка наклонился к ней, аккуратно и почти трепетно взяв её за руку, будто боялся, что она может уйти.

— Конси, я тут… выпил пару бутылок пива, — начал он, стараясь говорить спокойным голосом, но в его тоне слышалась растерянность.

— Развезёшь нас по домам? Машину оставишь у себя, а завтра я её заберу.

Она вспомнила, как когда-то он лично учил её водить машину: как с улыбкой объяснял ей, как правильно держать руль, как шутил над её нервными попытками припарковаться. Девушка слегка сжала его ладонь, её голос был твёрдым, но в нём звучал едва уловимый оттенок ожидания.

— Макс, ты ничего не хочешь мне сказать?

Она смотрела на него пристально, её взгляд был полон невысказанных вопросов. Она ждала весь вечер — ждала, что он найдёт момент, чтобы сказать что-то важное. Она видела, как он смеялся с Лиссой, как обсуждал что-то с Владом и Тёмой, как избегал её взгляда. Она видела, как он держался на расстоянии, словно между ними выросла невидимая стена, и это обжигало её сильнее, чем любые слова могли бы. Макс отвёл взгляд, словно не выдержал её глаз. Он выглядел потерянным, его плечи слегка опустились, и он медленно, почти незаметно, мотнул головой, не произнеся ни слова.

Конси почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Она ждала. Она надеялась, что он наконец скажет то, что она хотела услышать весь этот вечер. Но вместо этого он выбрал тишину. Макс отпустил её руку, будто боялся, что если задержит её ещё на мгновение, всё станет слишком явным. Конси просто стояла, глядя на него.

— Прости, но сейчас не лучшее время, — сказал он и ушёл.

Девушка хотела схватить его за руку, не дать ему уйти, спросить, когда же это время придёт… Но всё, что она смогла сейчас, — принять его слова и крепко, до хруста костей, сжимать кулаки. На душе стало тяжело.

Вдруг зазвонил телефон. Посмотрев, кто звонит, девушка тут же ответила:

— Привет, тебе мама уже рассказала?

— Зачем ты так с мамой?

— Я просто сказала то, что должна была уже давно. Хватит лгать.

— Мы никогда не лгали тебе, ты не так всё поняла. Милая, ты не знаешь, чем пожертвовала твоя мать ради нашей семьи.

— В том-то и дело, что не знаю, потому что вы ничего не говорите. Думаете, я счастлива наблюдать, как мы все стали чужими друг другу?

— Милая, у нас были причины скрывать прошлое нашей семьи. Я не хочу, чтобы это разрушило то, что осталось.

— Но вы уже разрушили.

— Считаешь, что это мы всё разрушили? — голос отца, слышимый через телефон, дрожал, но в нём всё ещё звучала твёрдость, присущая только ему. Он говорил с дочерью, но казалось, что слова эти адресованы не только ей, но и самому себе, — словно пытался найти оправдание или утешение.

— Нам тоже тяжело, — продолжил он после короткой паузы, тяжело вздохнув. — Мы тоже люди. И когда-то, давно, мы тоже мечтали быть счастливыми…

Его голос чуть ослаб, на мгновение затих, будто он собирался с мыслями или боролся с эмоциями, которые невозможно было скрыть.

— Прости, — произнёс он тише, с искренним сожалением. — Прости, милая, я не хотел повышать голос на тебя. Просто эта ситуация... она должна была произойти. Так бывает. Но как же я хотел бы отсрочить этот момент, хотя бы ещё ненадолго.

Слова звучали особенно тяжело, словно каждая фраза давалась ему с невероятным усилием. Дочь слушала, сжимая телефон в руке, чувствуя, как в её груди нарастает горечь. Она слышала в его голосе то, что редко удавалось уловить — слабость, боль и любовь, спрятанные за привычной родительской строгостью.

— Завтра я приеду домой, — продолжил он, стараясь вернуть себе привычный спокойный тон. — И мы с твоей мамой всё тебе расскажем.

С какой-то отчаянной нежностью он добавил:

— Милая, знай одно: то, что мы любим вас, наших детей, — это чистая правда. Это не ложь. Никогда.

— Хорошо.

— Ты сейчас с друзьями?

— Да, но мы уже собираемся домой.

— Будь осторожна, сегодня с утра у меня тревожное чувство. Если честно, я не хотел, чтобы ты ехала, но твоя мама убедила меня в обратном.

— Пап, всё будет хорошо, что может случиться? Со мной же Лиса и Влад.

— И всё же будь осторожна. Я люблю тебя, милая.

Отключив телефон, она собралась и вернулась к друзьям. Выехали они уже поздней ночью.

Ночная дорога растворялась в темноте, тихий шёпот ветра и одинокая луна освещали путь своим холодным светом, а миллионы звёзд, будто рассыпанные бриллианты, указывали дорогу туда, где кончается горизонт. На пустынной трассе, окружённой тишиной и загадочной ночной атмосферой, двигалась одинокая машина. Из динамиков едва слышно доносился мягкий блюз.

На заднем сиденье Лисса спала, уютно свернувшись клубком. Рядом с ней сидел Влад, задумчиво глядя куда-то в темноту за окном, но, одолеваемый усталостью, вскоре тоже закрыл глаза. Тёма, устроившись у окна, уже давно спал. Макс сидел на переднем сиденье рядом с Конси. Он молчал, его взгляд был прикован к дороге, но в глазах читалась отстранённость — его мысли были где-то далеко. Конси, держа руки на руле, украдкой поглядывала на него. Всё словно застыло в ожидании, как будто сама ночь знала: идиллия не может длиться вечно.

И вот, когда казалось, что ничто не нарушит эту гармонию, случилось то, что изменило всё.

У Влада была одна привычка: каждый раз, напившись, он тянулся к Конси, пытаясь её поцеловать. Это началось ещё тогда, когда они встречались, и, несмотря на то, что их отношения давно закончились, эта странная привычка всё ещё преследовала его.

Внезапно Влад наклонился вперёд, приближаясь к девушке. Его глаза блестели от выпитого, движения были нетвёрдыми, но настойчивыми.

— Влад, ты что творишь? Успокойся! — резко произнесла Конси, отклоняясь от него, но не отпуская руль.

Макс, сидевший рядом, мгновенно среагировал. Он повернулся к Владу и попытался оттолкнуть его назад на сиденье:

— Эй, парень, это опасно! Садись на место! — его голос был резким, почти приказным, но Влад, похоже, не слышал.

Парень продолжал тянуться к Конси, игнорируя не только слова, но и попытки Макса удержать его на месте. На заднем сиденье проснулась Лисса, разбуженная шумом.

— Влад, хватит! Ты что делаешь?! — закричала она, схватив его за плечо и пытаясь оттащить назад.

Проснулся и Тёма. Сонный, но сразу поняв, что происходит, он тоже подключился, чтобы помочь Лиссе и Максу усмирить Влада. Но Влад оказался слишком сильным, а алкоголь только подогревал его упрямство. Всё это быстро переросло в хаотичную потасовку.

В машине поднялся шум. Крики, толчки, звуки борьбы — всё это заполнило тесное пространство. Конси, изо всех сил стараясь сосредоточиться на дороге, чувствовала, как ситуация выходит из-под контроля. Её руки крепко сжимали руль, глаза напряжённо всматривались в темноту трассы, но хаос за спиной мешал сосредоточиться.

— Прекратите! — выкрикнула она, пытаясь удержать машину на дороге. Но в следующую секунду кто-то из борющихся резко толкнул её в плечо. Руки Конси соскользнули с руля, и машина, словно потеряв равновесие, начала вилять по дороге. Сердце девушки замерло на миг, а затем забилось с бешеной силой.

— Чёрт! — выкрикнула она, судорожно пытаясь вернуть контроль над рулём.

Но было уже поздно. Автомобиль потерял устойчивость, и ночь, ещё недавно казавшаяся такой спокойной, вдруг наполнилась звуком визжащих шин, криками и ощущением надвигающейся катастрофы. Одинокая машина слетела с трассы и врезалась в массивное дерево с такой силой, что эхо этого столкновения, казалось, навсегда застыло в воздухе.

По статистике, подростки часто попадают в аварии в нетрезвом виде. Но кто бы мог подумать, что этот день, этот ночной путь, станет началом конца их будущего?

Конси приоткрыла глаза. Мир перед ней был размытым, как будто её сознание едва держалось за реальность. Первая картина, которую она увидела, — зеркало заднего вида. В его треснувшей поверхности отражалось тело, наполовину вытащенное из окна. Белые локоны скрывали лицо Лиссы, но стеклянные осколки, впившиеся в её кожу, грозно блестели в лунном свете. Конси не могла видеть её глаз — только это безжизненное, закрытое волосами лицо. Она повернула голову настолько, насколько позволяли силы. Слева, почти рядом, — Влад. Его голова бессильно свисала на ручник, а широко открытые глаза смотрели в пустоту, будто в последний момент он успел осознать, что произошло. Его губы были приоткрыты, но звука уже не исходило. Позади него — Макс.

Конси встретилась с его взглядом — его глаза тоже были открыты, но в них уже не было жизни. В его груди торчала ветка дерева, пробившая окно с такой силой, что её острые края опоясывали весь салон. Но то, что заставило сердце Конси сжаться, — это его рука. Макс мёртвой хваткой держал её ладонь, словно в последние мгновения хотел дать ей хоть каплю утешения.

На заднем сиденье лежал Тёма. Его тело выглядело неестественно: шея была вывернута под углом, что не оставляло сомнений. Парню было всего 17, и его жизнь закончилась столь внезапно, столь жестоко. Картина была пугающей, словно из кошмара, но это была реальность. Конси хотела закричать, но из её горла вырвалось лишь хриплое, болезненное дыхание.

Она почувствовала, как её тело было прижато к сиденью, а из живота торчала та самая ветка, что уже унесла чью-то жизнь. Боль была невыносимой, горячая кровь текла из её ран, капая на сиденье, но не это резало её душу. Она не умерла. Пока ещё нет. Но она знала, что это лишь вопрос времени. Она пыталась вдохнуть, но каждый вдох приносил боль.

Её разум был полон образов, воспоминаний и слов, которые не давали ей покоя. «Ты такая же убийца, как и я», — вдруг эхом отозвался в её голове голос из прошлого, голос того, чью жизнь она когда-то забрала. «Нет, ты хуже. Ты чудовище, неспособное на жалость к этому миру. Встретимся в аду, девчонка». Эти слова, будто ядовитый шип, вонзились в её сознание. Она осознавала, что эта авария — тоже её вина. Она могла бы предотвратить это, могла бы сделать что-то иначе. Но теперь уже не было времени на сожаления. Её глаза застилала мутная пелена, каждое движение отзывалось невыносимой болью. Но даже в этот момент она чувствовала холодную руку Макса, всё ещё сжимающую её ладонь.

Слабая улыбка появилась на её губах. Она знала, что конец близок. Последнее, что она увидела, прежде чем закрыть глаза, — это взгляд Макса. Его глаза, даже в смерти, смотрели на неё с тоской и любовью. Они не были пустыми, как у других, — они будто говорили ей: «Я здесь. Ты не одна». И в эту последнюю секунду, перед тем как сознание погрузилось в темноту, Конси поняла: смерть была рядом, но она не была страшна. Он был рядом. Её любимый человек. Они уйдут вместе, и в этом был хотя бы маленький проблеск утешения среди ужаса, который их окружал.

Так закончилась история Констанции Блэйк. Причина смерти — автокатастрофа. Её жизнь оборвалась, как опавший лист, исчезнув за одно короткое, огненно-острое мгновение. Пока слепнущее сознание тянулось к профилю любимого человека, к последнему взгляду и прикосновению, всё земное постепенно уходило прочь, позволяя остаться только лёгкости и тишине.

✨ Новые люди непрерывно прибывали. Некоторые были старыми: их лица украшали морщины, волосы были седыми, а спины согнуты временем. Другие были совсем молоды, ещё полные сил, но теперь с пустыми, растерянными глазами. Были и дети. Маленькие мальчики и девочки, которые, не понимая происходящего, выглядывали из толпы. Детей сразу забирали люди в белых одеяниях с длинными серыми плащами, закрывавшими их лица. Они безмолвно подходили к малышам, бережно поднимали их на руки или брали за руку и уводили за массивные двери, расположенные за регистрационными стойками.

Иногда зал наполнялся криками. Кто-то не выдерживал, впадал в панику, истерически заливался слезами, хватаясь за других в отчаянной попытке найти спасение. К таким людям подходили другие работники этого места. Их одежда не была такой сияющей, как у тех, кто стояли за стойками, но они носили бейджики с именами, выделяясь среди остальных. Эти люди говорили с несчастными, их голоса были мягкими и обволакивающими, словно они знали, как утешить даже самые разорённые души.

Эта сцена напоминала странный, неуловимый сон. Всё вокруг было величественным, безмятежным, но в этом спокойствии пряталась необъяснимая тоска. Зал дышал вечностью, но в его воздухе витало ожидание. Ожидание чего-то неизбежного, но не пугающего — скорее, окончательного.

Конси вместе с друзьями стояла в стороне этого зала, они не понимали, что происходит.

— Что произошло? — спросил Влад.

Друзья посмотрели на него: он стоял уже трезвым, вещи его были разорваны в некоторых местах, но сам он всем видом походил на живого человека.

— Мы мертвы, — спокойно сказала Конси.

— Что? Да быть такого не может! — начал причитать Влад. Он схватился за голову, мотая ею из стороны в сторону.

— Да блин, это всё из-за тебя, сука! Если бы ты не полез к Конси, мы бы были живы! Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — набросился на него Макс. Он, сжимая кулаки, направился к нему, собираясь ударить парня, но Конси перегородила ему дорогу.

— В этом нет только его вины. Это просто случилось, в жизни так бывает. Если уж на то пошло, мы все тут виноваты, — Конси говорила уверенно. В отличие от них, она сразу приняла этот факт смерти; всё это окружение не казалось ей чужим. Макс, тяжело дыша, смотрел на девушку — он ничего не мог ей ответить.

— Стоп, получается, жизнь после смерти существует? Наше сознание ведь функционирует, значит, в какой-то степени мы ещё живы, — сказал Тёма. В его голосе звучал разум.

— Сейчас узнаем, — сказала Конси и, повернувшись, поискала взглядом человека с бейджем. Увидев высокого парня, проходившего мимо них, она окликнула его:

— Извините, что отвлекаю вас от дела, могу ли я узнать, где мы находимся? — спросила Конси.

Перед ней стоял парень, чей высокий рост делал его фигуру статной и внушительной. Его загорелая кожа, казалось, впитала в себя тепло бесчисленных солнечных дней. Волосы, коротко подстриженные под ёжик, подчёркивали чёткие линии лица, придавая ему строгий, но в то же время открытый вид. На груди его белоснежного одеяния аккуратно висел бейджик с именем, написанным чётким, выразительным шрифтом: Томас.

— Да, конечно, — он улыбнулся широкой улыбкой, говорил беззаботно. — Это место называется Зал Адра, здесь пребывают души.

— Так значит, жизнь после смерти существует? — задал вопрос Тёма.

Парень, всё так же улыбаясь, ответил:

— Ха-ха-ха, жизнь всегда существует и до, и после.

— И до, и после? — удивлённо переспросила Конси.

Томас мгновенно осознал, что сказал лишнее; в голове он прокручивал мысли, как бы увильнуть от этого вопроса. К его счастью, раздался всхлипывающий плач девушки.

— Мы мертвы, мы мертвы, нет-нет, я не могу, мама, папа, дядя… — Лиса, наконец, осознавшая что происходит, упала на колени. Её тело трясло, не прекращая рыдать, она мотала головой, повторяя "нет-нет".

Томас с улыбкой на лице вздохнул, покачал головой и достал из кармана маленький пузырёк с синеватой жидкостью. Пройдя мимо Конси, ему преградил дорогу Макс. Тот нахмурился, подозрительно глядя на пузырёк.

— Всё в порядке, это жидкость из озера Эфир. Она поможет ей, — объяснил Томас. Макс всё ещё не верил ему: откуда ему знать, что это за озеро Эфир и как оно может помочь? Томас быстро сообразил, что ему не доверяют, поэтому добавил так же беззаботно: — Эх, хочу сказать, что это действует как успокоительное. Да и чего вам бояться? Вы уже мертвы — что может быть хуже смерти?

Но Макса это не убедило: этот парень ему не нравился, а его улыбка казалась натянутой и вызывала раздражение.

— Думаю, он прав, — услышал он голос Конси и, не споря больше, отступил.

Томас дал девушке выпить содержимое флакона. Лиса в одно мгновение перестала плакать, тело перестало дрожать, и её состояние стабилизировалось; казалось, будто истерики и не было. Встав с пола, она молча кивнула.

— Всё в порядке, — сказала она Максу.

Тот удовлетворённо кивнул, похлопав её по плечу.

Не теряя времени, Томас скрылся в толпе, так что Конси даже не успела задать ему следующих вопросов.

— Что ж, нам остаётся идти к регистрационной стойке, — сказал Тёма и пошёл вперёд. Они заняли очередь и стали ждать. За это время каждый размышлял о своём, у всех появлялись вопросы.

— Как думаете, что будет дальше? — спросил Влад.

— Да откуда нам знать? Остаётся надеяться, что мы будем все вместе. Не хотелось бы мне расставаться с вами, — ответила Лиса.

— Может, нас отправят в мир перерождений? — предположил Тёма.

— А ты не слишком рад смерти? — с раздражением спросил Влад.

— Конечно же, нет. Кто сможет радоваться собственной смерти? Разве что человек, потерявший смысл жизни, самоубийца… — голос Тёмы был тих, но твёрд.

— Просто… я надеюсь, что когда-нибудь смогу встретиться с родителями. Если бы я мог поговорить с ними хоть раз… — Он замолчал, и каждый из присутствующих почувствовал себя неуютно. Все знали, как сильно он скучал по своим родным, но никто не решался заговорить.

— Извини, дружище, это было грубо с моей стороны, — сказал Влад. — Чёрт, вечно я всё порчу, так ещё и вас за собой потянул.

— Да прибудет с нами смерть! Кто знает, может, мы теперь станем супергероями? Интересно, какая у меня будет суперспособность? — улыбнулась Конси, надеясь немного разрядить обстановку.

— Представляю: летающая бабка с клюшкой спасает город от инопланетянина! — пошутил Влад.

Все на секунду замолчали, а потом расхохотались.

Наконец настала их очередь идти к регистрации. Подойдя, их встретила девушка; она оценивающим взглядом посмотрела на их компанию.

— Назовите ваши полные имена, а также причину смерти.

— Артём Кортни, причина смерти — автокатастрофа.
— Владислав Трэшмонт, причина смерти — автокатастрофа.
— Лисандра Наткин, причина смерти — автокатастрофа.
— Максим Наткин, причина смерти — автокатастрофа.
— Констанция Арлианна Блэйк, причина смерти — автокатастрофа.

Назвав свои имена, они замерли в ожидании, уставившись на девушку за регистрационной стойкой. Её руки двигались с отточенной грацией, пальцы скользили по поверхности большой тетради, которая на первый взгляд казалась простым бумажным журналом. Но при ближайшем рассмотрении они с удивлением заметили, что это не обычная тетрадь. Листы были тонкими, почти невесомыми, словно сделанными из жидкого света. Это был электронный журнал с удивительными плазменными страницами, на которых строки текста появлялись и исчезали, будто подчиняясь невидимому ритму. Казалось, надписи растворяются в воздухе, а вместо них возникают таинственные символы, напоминающие древний, недоступный для понимания язык. Они смотрели на это завораживающее зрелище с лёгким трепетом и растерянностью.

Перед ней стоял парень, чей высокий рост делал его фигуру статной и внушительной. Его загорелая кожа, казалось, впитала в себя тепло бесчисленных солнечных дней. Волосы, коротко подстриженные под ёжик, подчёркивали чёткие линии его лица, придавая ему строгий, но в то же время открытый вид. На груди его белоснежного одеяния аккуратно висел бейджик с именем, написанным чётким, выразительным шрифтом: Томас.

— Да, конечно, — он улыбался широкой улыбкой, говорил беззаботно. — Это место называется Зал Адра, здесь пребывают души .
— Так значит, жизнь после смерти существует? — задал вопрос Тёма. Парень, всё так же улыбаясь, ответил:
— Ха-ха-ха, жизнь всегда существует и до, и после.
— И до, и после? — спросила Конси. Томас мгновенно осознал, что сказал лишнее; в голове он думал, как бы увильнуть от этого вопроса, но, к его счастью, раздался всхлипывающий плач девушки.

— Мы мертвы, мы мертвы, нет-нет, я не могу, мама, папа, дядя… — Лиса наконец осознала, что происходит. До этого она просто молча стояла, пытаясь принять слова, которые слышала от друзей. Она упала на колени, тело тряслось; не прекращая рыдать, она мотала головой, говоря всё «нет-нет». Томас с улыбкой на лице вздохнул, покачивая головой. Он достал из кармана маленький пузырёк с синеватой жидкостью. Пройдя мимо Конси, ему преградил дорогу Макс. Нахмурившись, он с подозрением смотрел на жидкость в пузырьке.

— Всё в порядке, это жидкость из озера Эфир, оно поможет ей, — Макс всё ещё не доверял ему: откуда он мог знать, что это за озеро Эфир и как оно ей поможет? Томас был не глуп и сразу понял, что ему не доверяют, поэтому также беззаботно сказал:
— Эх, я хочу сказать, что оно действует так же, как и успокоительное, да и чего вам беспокоиться, вы уже мертвы, что может быть хуже смерти? — Но Макса даже это не успокоило, ему не нравился этот парень, его улыбка была натянута и вызывала раздражение.
— Думаю, он прав, — услышав слова Конси, он без раздумий отступил. Томас дал девушке выпить содержимое флакона. Выпив его, Лиса в одно мгновение перестала плакать, тело перестало дрожать, и всё её состояние стабилизировалось; казалось, что этой истерики и не было. Встав с пола, она молча кивнула.
— Всё в порядке, — сказала она Максу. Тот удовлетворённо кивнул, похлопав её по плечу.

Парень, не теряя времени, скрылся в толпе, так что Конси даже не успела задать ему следующие вопросы.
— Что же, нам остаётся идти к регистрационной стойке, — сказал Тёма и пошёл вперёд. Они заняли очередь и стали ждать. За это время каждый размышлял о своём, у каждого были вопросы.
— Как думаете, что будет дальше? — спросил Влад.

— Да откуда мы можем знать? Остаётся надеяться, что мы будем все вместе. Не хотелось бы мне расставаться со всеми вами, — ответила Лиса.
— Может, нас отправят в мир перерождений? — предположил Тёма.
— А ты не слишком уж рад смерти? — задал вопрос Влад с раздражением.

-Конечно же, нет. Кто сможет радоваться собственной смерти? Разве что человек, потерявший смысл жизни, самоубийца… — голос Темы был тих, но твёрд.

-Просто… я надеюсь, что когда-нибудь смогу встретиться с родителями. Если бы я мог поговорить с ними хоть раз… - Он замолчал, каждый из присутствующих чувствовал себя неуютно. Все знали, как сильно он скучал по своим родным, но никто не решался произнести ни слова.

— Извини, дружище, это было грубо с моей стороны, — сказал Влад. — Чёрт, вечно я всё порчу, так ещё и вас за собой потянул.
— Да прибудет с нами смерть! Кто знает, может, мы теперь станем супергероями? Интересно, какая у меня будет суперспособность? — сказала Конси, надеясь таким образом расслабить их.
— Представляю: летающая бабка с клюшкой, спасает город от инопланетянина! — сказал Влад. Все посмотрели на него; молчание длилось недолго, и вот они уже смеялись.
Настала их очередь идти к регистрации. Подойдя, их встретила девушка; она оценивающим взглядом посмотрела на их компанию.

— Назовите ваши полные имена, а также причину смерти.
— Артём Кортни, причина смерти — автокатастрофа.
— Владислав Трэшмонт, причина смерти — автокатастрофа.
— Лисандра Наткин, причина смерти — автокатастрофа.
— Максим Наткин, причина смерти — автокатастрофа.
— Констанция Арлианна Блэйк, причина смерти — автокатастрофа.

— Проходите на распределение ада и рая, — сказала девушка скучающим тоном, указывая на дверь позади себя.

— Ада и рая? — переспросил Влад.

Девушка с раздражением добавила:

— Молодые люди, не задерживайте очередь, проходите!

Конси толкнула друга в сторону двери. Она понимала, что спорить с этой девушкой бессмысленно, но внутри у неё закипало возмущение. Никто толком не отвечал на их вопросы; ей уже хотелось разнести это место, чтобы кто-то, наконец, обратил на них внимание, но она сдерживалась — хоть и с трудом.

— Да, мы уже поняли, — бросила она небрежно, проходя мимо девушки. Шаги эхом отозвались в тишине, когда они пересекли порог двери и оказались в совершенно ином пространстве. Их окружил длинный, узкий проход, напоминающий коридор, но густо заставленный массивными стеллажами, уходящими ввысь, словно тёмные деревья в лесу. Это была коридорная библиотека, странное и зловещее место. Воздух здесь был густым, будто пропитанным временем, а запах влажной плесени, смешанный с лёгким ароматом старой бумаги, проникал в каждую пору. Книги, казалось, жили своей жизнью: их ветхие обложки хранили неведомые тайны, а страницы шуршали при каждом дуновении ветра, словно шептали что-то друг другу.

— И что нам теперь делать? — спросил Влад.

Конси почувствовала, как кто-то сжал её ладонь. Взглянув на Макса, она улыбнулась ему: ей было приятно, что он рядом. Казалось, что всё не так важно, когда он рядом — это успокаивало и придавало ей сил.

— Думаю, у нас один путь — вперёд, — сказала она и первой пошла по коридору.

— Мне кажется, или она возомнила себя тут главной? — прошептал Влад, наклоняясь к Лиссе.

— Она всегда главная, — тихо ответила Лисса с лёгкой улыбкой, скорее привычной, чем искренней. Они молча двинулись за ней.

Коридор тянулся перед ними, как бесконечная лента времени — запутанный и неожиданный. Конси шла чуть позади, её взгляд скользил по пространству, выхватывая детали. Здесь, словно в хаотичном порядке, валялись рукописи и книги: некоторые раскрытые, будто их кто-то недавно читал, другие покрытые толстым слоем пыли, как давно забытые реликвии. На полках и в углах мелькали странные предметы: потускневшие кубки, старинные часы с застывшими стрелками и вещи, назначение которых она даже не могла предположить. Всё здесь казалось насыщенным историей и одновременно заброшенным, как место, о котором давно забыли, но которое всё ещё жило своей собственной, таинственной жизнью.

Её взгляд внезапно остановился на большом круглом зеркале у стены. Оно выглядело древним: поверхность его была слегка мутной, а рама украшена сложной резьбой, напоминающей переплетающиеся ветви. Это была не просто старинная вещь. Конси почувствовала, как её сердце дрогнуло. Не само зеркало привлекло её внимание, а то, что она видела внутри.

В отражении на неё смотрела девушка. Маленькая, хрупкая. Её худоба была почти болезненной, ключицы резко выдавались на фоне бледной кожи. Волосы до плеч, чёрные, как смоль, слегка растрёпанные, будто их давно никто не расчёсывал. Но больше всего её поразили глаза — они светились мягким, но жутким золотым сиянием, которое казалось живым.

Конси застыла. Она знала, что видит саму себя — ту же фигуру, те же черты. Но одновременно это была и не она. Нечто чужое, незнакомое. Это отражение смотрело на неё с холодной отстранённостью, будто напоминая, что она гостья в собственном теле.

"Почему глаза золотые?" — пронеслось у неё в голове, — ведь она точно знала: её собственные глаза были цвета изумруда, чистого и глубокого. Теперь ей казалось, что смотрит на чужака, который пытался сказать нечто важное, но молчал.

— Конси, ты в порядке? — спросил Макс, подошедший к ней. Он увидел, что она задержалась, и вернулся. Когда он подошёл, она смотрела на своё отражение, медленно протягивая ладони к лицу; её отчуждённый вид напугал его. Услышав Макса, она отвлеклась, хотела спросить, почему ей никто не говорил про глаза, но вновь взглянув в зеркало, увидела, что там снова отражается девушка уже с изумрудными глазами. Это было странно. Решив, что ей это просто показалось, она ответила:

— Да, всё в порядке, пойдём.

Макс не стал её расспрашивать, но понял, что она что-то скрывает. Он собирался поговорить с ней об этом после распределения. Он почему-то был уверен, что их распределят вместе и даже не мог предположить, что что-то пойдёт не так, ведь они были связаны — так он думал до этого момента.

Они достигли центра библиотеки, и их взору открылась круглая комната, спрятанная в самом сердце этого древнего лабиринта. Воздух был плотным, пропитанным запахом старой бумаги, чернил и чего-то едва уловимого, почти магического.

В центре комнаты возвышался тронный стул. Он был наполовину чёрный, наполовину белый — словно символизируя единство противоположностей. Несмотря на контрастные цвета, сам стул был простым, почти невзрачным, но его умиротворяющий и одновременно властный вид заставлял не отводить от него взгляда. Прямо напротив трона стоял массивный дубовый стол, заваленный книгами, рукописями, перьями и чернильницами. У этого стола, согнувшись почти до неестественности, сидела пожилая женщина.

Её фигура казалась вырезанной из древнего дерева: сутулые плечи, изогнутый горбатый нос, который почти касался тонких, сжатых губ. На переносице громоздились огромные круглые очки, занявшие половину лица. Сухие, морщинистые руки, похожие на корни старого дерева, медленно листали страницы одной из книг. Когда она заметила подростков, её взгляд, усиленный линзами, стал тяжёлым, словно прожигающим насквозь.

— Очередные молодые смертники, — произнесла она скрипучим голосом, похожим на скрежет старых дверных петель. Её слова прозвучали как издёвка, но в них была грусть или, возможно, усталость. — Как же в этом мире молодость уходит быстрее, чем старость…

С этими словами она вытащила из-под стола огромную книгу — казалось, что она больше её самой. Толщина книги напоминала прикроватную тумбочку, а вес, вероятно, мог бы сломать стол. Обложка была из тёмной кожи с выдавленными символами, которые мерцали, словно живые.

Конси и её друзья молча наблюдали за этим, чувствуя себя крошечными перед такой монументальной сценой. Их взгляды невольно ползли снизу вверх — будто они пытались осознать масштабы происходящего.

Когда женщина медленно раскрыла первую страницу книги, воздух в комнате изменился. Из боковых коридоров, словно призраки, одновременно вышли две группы людей. Они были полностью закутаны в мантии: одна группа — в ослепительно белые, вторая — в глубокие чёрные. Их лица скрывали капюшоны, остались лишь силуэты высоких, худых фигур, которые двигались непрерывно, будто были сотканы из живого дыма или света.

Они подошли бесшумно, их шагов не было слышно — словно они плыли по воздуху. Белые и чёрные фигуры встали друг напротив друга, образуя две противоположные линии по обе стороны тронного стула. Их присутствие наполнило комнату напряжением, будто сама реальность натянулась, как струна, готовая вот-вот порваться.

Конси почувствовала, как внутри неё что-то зашевелилось — страх, любопытство, возможно, даже трепет. Она не могла отвести глаз от этого странного, почти ритуального зрелища. Всё происходящее казалось ей одновременно чужим и неизбежным, словно их шаги привели их сюда не случайно, а подчиняясь какому-то древнему замыслу.

— Лиссандра Наткин, — голос старухи прозвучал неожиданно громко, пробившись сквозь толщу времени. Как только было произнесено её имя, Лисса замерла. Она словно лишилась всякой воли: взгляд потускнел, движения стали неестественно плавными. Заворожённая, девушка сделала несколько шагов вперёд, не обращая внимания на испуганные взгляды друзей. Она подошла к тронному стулу и, медленно усевшись на него, замерла.

В ту же секунду, как её тело соприкоснулось с троном, из его основания вырвались тёмные, будто живые, лиановые путы. Они обвились вокруг её рук и ног, стянув их с пугающей силой. Лисса вскрикнула, но это был скорее рефлекс — не осознанная попытка сопротивления. Её дыхание стало частым и рваным.

— Лисса! — крикнул Макс, её брат, срываясь с места. Он рванулся к сестре, но внезапно натолкнулся на невидимую преграду. Его тело резко отбросило назад, словно его ударила невидимая стена.

— Подожди, смотри! — воскликнула Конси, хватая его за руку. Её глаза горели странной уверенностью, и это неожиданно подействовало на Макса — он остановился, тяжело дыша, но не выпустил руки сестры из поля зрения.

Конси, несмотря на напряжение, ощущала внутри странную уверенность — она чувствовала, что ничего страшного не случится. Её сердце билось быстро, но в нём не было страха, только необъяснимое предчувствие.

Тем временем тронный стул медленно начал подниматься, словно невидимая сила тянула его к вершине зала. Лисса пыталась вырваться: руки дёргались в попытке освободиться от лиан, а ноги судорожно искали опору. Её лицо выражало страх, а дыхание гулко раздавалось в зловещей тишине. Но в следующую секунду в комнате начало происходить нечто странное.

Стул, ранее разделённый на белый и чёрный цвета, начал меняться. Чёрная половина, словно живая, начала вытеснять белую. Краски смешивались, пока весь трон не стал угольно-чёрным, будто поглощённым тьмой. В тот миг, когда его цвет окончательно изменился, Лисса перестала сопротивляться. Она замерла, её тело расслабилось, а взгляд стал пустым и безжизненным.

На глазах у друзей её облик начал меняться. Одежда Лиссы исчезла, словно растворившись в воздухе, уступая место мрачному наряду. На теле появилось кожаное, плотно облегающее одеяние, напоминающее смесь латекса и доспехов. Наручи на руках стали чёрно-красными, сверкая зловещей энергией, а сапоги заиграли позолоченными элементами — символами власти и силы.

Из её спины, с хрустом и сухим шелестом, медленно выросли крылья. Они были среднего размера, чёрные, как вороново перо, с острыми, словно клинки, концами. Они дрожали, будто Лисса только начинала осознавать их силу.

На лбу у неё выросли два изогнутых, острых рога, словно древние кинжалы. Глаза полностью почернели, став похожими на бездонные пропасти без света и эмоций. Белые длинные волосы, когда-то падавшие мягкими волнами на плечи, теперь были собраны в высокий хвост, похожий на кисть, придавая ей вид холодной, властной воительницы.

Она сидела совершенно спокойно: дыхание стало ровным, лицо — непроницаемым. Пугало же не только внешнее преображение, но и ощущение, будто внутри Лиссы что-то безвозвратно изменилось. Она больше не была той, кем её знали. Теперь она выглядела чужой, словно её душу подменили чем-то древним и могущественным.

— Ад! — пронзительно выкрикнула старуха, и её голос эхом пронёсся по залу, словно гром среди тишины. Это слово прозвучало как приговор, как непреложная истина, от которой невозможно сбежать.

Лисса, уже окончательно принявшая новый облик, замерла. Её трансформация завершилась, а в комнате повисла гнетущая тишина. Трон, поглощённый тьмой во время преображения, медленно опустился обратно на пол, как будто отпуская её. Его цвет вернулся к исходному — снова разделённому на белое и чёрное, — словно само время отступило, оставляя лишь следы произошедшего.

К девушке подошёл человек в чёрной мантии, один из тех, кто стоял по левую сторону трона. Его движения были плавными и почти беззвучными: мантия едва колыхалась, словно сама тьма охраняла его тишину. Он подошёл к Лиссе, слегка наклонив голову — будто признавая её новую сущность. Затем, протянув руку, помог ей подняться.

Лисса медленно встала; её взгляд был холодным, безразличным, как будто она уже смирилась со своей судьбой. Она не оглянулась на друзей, не искала поддержки или прощания. Её чёрные глаза, подобные бездонным колодцам, были устремлены только вперёд. Человек в чёрной мантии увёл её к своей стороне и, отойдя немного, остановился рядом. Лисса молча стояла рядом с ним, ожидая дальнейшего.

Никто из друзей не осмелился позвать её или приблизиться. Даже Макс, её родной брат, стоял молча, не сводя глаз с сестры. И самое странное — никто из них не выглядел удивлённым.

Лисса… Она была сложной личностью, и все, кто её знал, понимали, что её душа давно уже находилась на грани света и тьмы. Она умела быть идеальной — как сестра, как подруга, как лидер. Она защищала своих близких, проявляла заботу и преданность. Но за этой маской скрывалась её истинная натура.

В школе она часто издевалась над теми, кто был слабее. Новенькие, которые ещё не знали её характера, становились её первыми мишенями. Она насмехалась над ними, ставила их в неловкие ситуации, унижала так, что те не могли даже дать отпор. Она с лёгкостью манипулировала парнями, используя их чувства ради своих целей. Для неё это была игра, и она всегда выходила победительницей.

Её тёмная сторона была очевидна, даже если она умела её скрывать. Многие понимали: за её харизматичной улыбкой и внешним обаянием прятались холодный расчёт и жажда власти. Поэтому никто — ни друзья, ни брат — не удивился, что её место оказалось в аду. Это было логично, итогом всех её поступков, расплатой, которую она давно заслужила.

— Артём Кортни, — произнесла старуха, и её голос прозвучал так же громко и властно, как и прежде.

Как только его имя было названо, всё начало повторяться так же, как с Лиссой. Артём, будто подчиняясь невидимой силе, дрогнул и сделал шаг вперёд. Его лицо выражало волнение, но ноги двигались, как будто их вела чужая воля. Он подошёл к трону, сел и замер.

Однако в этот раз всё пошло иначе. Трон, который прежде становился угольно-чёрным, теперь начал заливаться светом. Белая сторона, будто обретя жизнь, вытесняла тёмную, пока весь стул не стал сияющим, ослепительно белым. Сияние было мягким, но настолько ярким, что все в зале невольно прищурились.

Сразу после этого и сам Артём начал меняться. Его одежда исчезла, словно растворившись в свете, уступая место новому облику. На теле появилось белоснежное атласное одеяние, одновременно простое и величественное. Ткань переливалась мягким светом, будто была соткана из серебристых нитей луны. Наручи стали бело-золотистыми, украшенными тонкими узорами, похожими на солнечные лучи. Сапоги были белыми, их поверхность играла всеми цветами радуги, словно отражая свет самого тронного стула.

На его голове появился светящийся обруч — тонкий, изящный, но с таким мягким золотым сиянием, что он напоминал солнечное коронование. А за спиной, с лёгким шелестом, выросли маленькие пушистые крылья — белоснежные, как только что выпавший снег, до невозможности мягкие на вид.

Его глаза, прежде обычные, теперь засияли серо-лунным светом. В их глубине отражались ночное небо, спокойствие и мудрость, которые невозможно описать словами. Эти глаза смотрели вперёд с необычайным спокойствием, излучая тепло и свет, не дававшие не заметить их.

— Рай, — произнесла старуха, и её голос прозвучал теперь не как приговор, а как благословение.

Стул медленно опустился обратно на пол. Его сияние немного стихло, но он всё ещё выглядел необыкновенно чистым и светлым. К Артёму подошёл человек в белой мантии. Его движения были так же плавны и бесшумны, как у человека в чёрном одеянии раньше. Белая ткань его одежды казалась сотканной из света, его присутствие дарило спокойствие и гармонию.

Человек протянул руку, помогая Артёму подняться. Тот встал медленно, его лицо оставалось спокойным, почти безмятежным — словно он знал, что это его путь. Человек в белой мантии повёл его к своей стороне. Они остановились немного в стороне, ожидая следующих, но теперь Артём стоял в окружении света, рядом с людьми, окутанными белыми одеждами.

— Владислав Трэшмонт, — произнесла старуха имя с той же мрачной торжественностью, что и прежде.

Владислав шагнул вперёд. Его движения были уверенными, даже слегка дерзкими, будто он уже знал, что его ждёт, и не собирался показывать ни страха, ни сомнений. Его тёмные глаза мельком взглянули на друзей, но он ни на ком не задержал взгляд. Подойдя к трону и сев на него, он повторил пройденный другими путь.

Стул, словно тонко чувствующий смену энергетики, начал меняться. Чёрная сторона, на время отступившая, вновь ожила и стала поглощать белую. В этот раз процесс прошёл ещё быстрее, будто тьма радовалась новому хозяину. Когда трон стал полностью чёрным, его поверхность приобрела зловещий блеск, напоминая отполированную обсидиановую плиту.

Трансформация Владислава началась мгновенно. Его прежняя одежда исчезла, подобно дыму, уступая место новому облику, жутко напоминавшему наряд Лиссы, но с ярко выраженными отличиями. На теле появилось чёрно-красное одеяние, плотно облегающее фигуру и подчёркивающее силу и стремительность. Наручи были покрыты алыми узорами, словно выжженные огнём, а сапоги блестели так, будто их только что выковали из раскалённой стали.

Однако самым заметным отличием стали его крылья. Они выросли быстро, с резким звуком, будто воздух разрывался от их появления. Крылья были огромными, куда больше, чем у Лиссы, и их цвета смешивались в пугающей гармонии: чёрное, словно ночь, и кроваво-красное, будто раскалённая магма. Они распахнулись за его плечами, отбрасывая тени, которые казались живыми.

И всё же это было не всё. Из его спины, чуть ниже крыльев, вырвался хвост. Он двигался, словно змея: гибкий и острый, с кисточкой на конце, напоминающей огненное пламя. Хвост слегка колыхался, будто проверяя пространство вокруг, и выглядел так, словно мог стать опасным оружием в случае необходимости.

В этот момент Конси, наблюдавшая за происходящим, почувствовала, как внутри неё поднимается непрошеный смех. Она не могла объяснить, почему это её позабавило. Может быть, дело было в самом Владиславе, в его нарочитой уверенности, которая теперь выглядела почти карикатурно в этом новом облике. Или, возможно, хвост с кисточкой казался ей до абсурда нелепым на фоне всей этой театральной мрачности.

Её губы дрогнули, и она быстро прикрыла рот рукой, чтобы не выдать себя. Конси с трудом сдерживала смех, который с каждой секундой рвался наружу. Ей повезло, что все взгляды были прикованы к Владиславу, и никто не заметил её внутренней борьбы.

Тем временем его глаза, которые прежде были обычными, сменили цвет на глубокий, почти сияющий кроваво-алый. Взглянув на него, можно было ощутить холод, пробирающий до костей, словно в этих глазах плескались огонь и лёд одновременно.

Когда преобразование закончилось, старуха снова произнесла свой приговор:

— Ад.

Трон медленно опустился на пол, и к Владиславу подошёл человек в чёрной мантии. Его фигура была неразличима под тканью, но его присутствие несло ту же гнетущую тьму, что и прежде. Он протянул руку Владиславу, помогая ему подняться.

Парень встал, его крылья слегка дрогнули, а хвост изогнулся в воздухе, будто подчёркивая его новый облик. Человек в чёрной мантии отвёл его на свою сторону, где уже стояла Лисса. Владислав остановился, обернувшись на мгновение, чтобы взглянуть на друзей, но его лицо оставалось непроницаемым, полным странной гордости за то, кем он стал.

Конси, с трудом вернув себе серьёзное выражение, всё ещё ощущала, как смех рвётся наружу. Она посмотрела на Макса, который, похоже, был слишком поглощён своими мыслями, чтобы заметить её реакцию. Её взгляд снова упал на хвост Владислава, который угрожающе извивался, и она едва удержалась от того, чтобы не прыснуть прямо сейчас.

— Максим Наткин, — произнесла старуха, и её голос прозвучал сурово и непреклонно, словно сама судьба заговорила через неё.

Макс замер на месте, услышав своё имя. Он медленно повернулся к Конси, стоявшей рядом. Её лицо внезапно изменилось: глаза, ещё секунду назад полные спокойствия, теперь отражали тревогу и смятение. Она смотрела на него так, словно боялась, что это будет их последняя встреча.

Макс заметил её дрожащую руку, сжимающую его ладонь, и мягко, но уверенно провёл пальцами по её волосам, словно успокаивая её своим прикосновением. Он наклонился к ней, его взгляд был тёплым, но в глубине серых глаз читалась некая обречённость, которую он старался скрыть.

— Встретимся на другой стороне, — сказал он тихо, почти шёпотом, но эти слова для неё прозвучали громче любого звона.

Конси почувствовала, будто её сердце сжалось в тиски, а внутри всё перевернулось. Её охватила тревога — такая сильная, что казалось, весь мир вокруг начал рушиться. Она не могла отпустить его руку: её пальцы сжались крепче, словно пытаясь удержать его здесь, рядом с собой, не дать сделать этот шаг.

— Не уходи... — хотела прошептать она, но слова застряли где-то в горле. Страх потери нахлынул внезапно и неотвратимо. Это чувство было подобно петле, туго затянутой на шее, не дающей ей вздохнуть. Она не могла объяснить, откуда взялось это ужасающее предчувствие, но оно пульсировало внутри неё, будто её душа кричала, что что-то пойдёт не так.

Ему не хотелось отпускать её даже на миг. Впервые за долгое время он почувствовал, насколько она ему дорога, как сильно он боится её потерять. Его пальцы слегка дрогнули, но он сжал их крепче, стараясь передать ей свою уверенность и тепло.

Но при этом он чувствовал нечто иное. Трон, стоявший в центре зала, словно ожил. Он звал его, притягивал невидимой силой. Эта тяга была необъяснимой, но неумолимой, как гравитация. Казалось, трон шептал его имя, манил, обещая что-то сокровенное, что-то важное. Максу было трудно сопротивляться этому зову, но он боролся с собой, чувствуя, как сердце разрывается между Конси и тем, что ждёт его впереди.

— Максим Наткин, — повторила старуха, и Макс больше не мог сдерживаться. Всё его сознание, всё его тело принадлежало трону. Ещё раз улыбнувшись Конси, он сказал:

— Всё будет хорошо, теперь мы никогда не расстанемся.

Он медленно коснулся губами её макушки и пошёл к трону. Конси изо всех сил сдерживала себя; тревожные чувства её не покидали.

— Рай, — произнесла старуха.

Трон, на котором он сидел, начал светиться мягким, но всё усиливающимся сиянием. Белизна, медленно заполнявшая его поверхность, стала почти ослепительной, словно трон вобрал в себя свет самой звезды.

Его одежда исчезла, уступив место новому облику, напоминающему Артёма, но даже более величественному. На его теле появился белый атласный наряд, излучающий мягкое, едва уловимое свечение. Этот свет был не ярким, а тёплым и обволакивающим, словно солнечные лучи на рассвете. Наручи на его руках были бело-золотыми, но узоры на них сияли сильнее, чем у других, будто их создали из чистого света. Сапоги — белоснежные и перламутровые — отражали не только свет, но, казалось, и внутреннюю силу, исходящую от Макса.

Однако самым впечатляющим в его преображении стали крылья. Они выросли медленно, с мягким, едва слышным шелестом, будто сама ткань облаков соткалась в этом зале. Крылья Макса были огромными, белоснежными и пушистыми, словно облако, только что спустившееся с небес. Они выглядели настолько мягкими и лёгкими, что можно было подумать, будто они сделаны из самого воздуха. Но при этом в них чувствовались сила, величие и спокойная уверенность.

Макс излучал мощную атмосферу — все в зале невольно затаили дыхание. Это было не просто сияние, не просто свет — это была энергия, пронизывавшая каждого, кто смотрел на него.

Когда трон опустился на пол, мягкий свет продолжал струиться вокруг, словно невидимая, но ощутимая аура. Макс встал, и его крылья распахнулись за спиной; их размах был настолько впечатляющим, что казалось, они могут укрыть под собой целый мир.

— Констанция Арлианна Блэйк, — прозвучало её имя.

Конси вздрогнула, её сердце замерло на мгновение. Взгляд метнулся к друзьям, уже стоявшим на своих местах: Артём, Владислав и теперь Макс, которого только что увёл человек в белой мантии. Она поймала взгляд Макса, и в этот миг ей отчаянно не хотелось идти к трону. Глубоко внутри что-то протестовало, кричало: не делай этого, что-то не так.

Она сглотнула, стараясь подавить нарастающее беспокойство, и посмотрела на друзей, будто ища поддержки. Их образы смешивались с воспоминаниями — столько пройденных дорог, столько моментов рядом, и они ведь справились. Её глаза вновь встретились с глазами Макса, и это придало ей сил.

— Ничего не случится, это просто моё воображение разыгралось, — подумала она, пытаясь себя успокоить, но руки предательски дрожали.

Сделав глубокий вдох, Конси медленно пошла к трону. Её шаги были тихими, но каждый из них отдавался в голове громким эхом. С каждым приближением к трону ей становилось всё тяжелее — в груди появилось давящее ощущение, будто кто-то сжимал её сердце. Это чувство усиливалось, но она продолжала идти, отказываясь поддаваться страху, который уже плёл вокруг неё свои сети.

Наконец она достигла трона. Ноги стали, словно ватные, но Конси села, старательно скрывая волнение. Её руки легли на подлокотники, она сжала их, ожидая, что начнётся то же, что происходило с друзьями.

Поначалу всё шло по привычному сценарию: трон будто ожил, излучая слабое свечение, и Конси затаила дыхание. Она ждала, что её облик начнёт меняться, что в зеркале света или тьмы она увидит себя новой — как остальные. Но время шло, а ничего не происходило.

Трон оставался таким же, как прежде: цвета не менялись, свечение быстро угасло, оставив только холодную, неизменную поверхность. Конси посмотрела на свои руки, на отражение в гладком материале трона — она тоже оставалась прежней.

В зале повисла тревожная тишина. Друзья тоже заметили неладное, их взгляды были прикованы к Конси — в глазах читался вопрос, который они не могли озвучить.

И вдруг старуха, сидевшая с книгой, резко захлопнула её. Громкий хлопок разнёсся по залу, словно удар колокола, и Конси вздрогнула, повернувшись к ней. Старуха смотрела на неё с выражением, которое было невозможно разгадать, но в глазах её горел странный огонь.

— Что происходит? — пронеслось в голове. Сердце бешено колотилось, взгляд метался между старухой, троном и друзьями.

Но никто не мог ответить на этот вопрос. Даже друзья, стоявшие по местам, выглядели озадаченными: Макс, Артём, Владислав — их лица выражали смятение и тревогу. Они не могли понять, что пошло не так, почему в этот раз всё было иначе.

— Проклятая душа! — со злобой выплюнула старуха.

— Что? — переспросила Конси, и голос её дрогнул.

Макс, стоявший за барьером, тут же понял, что ситуация принимает опасный оборот. Его сердце сжалось от дурного предчувствия. Он хотел броситься к Конси, вырвать её из этого странного, пугающего положения, но, сделав шаг, врезался в невидимую преграду. Барьер, неощутимый, но крепкий, преградил путь.

— Конси! — крикнул он, ударяя кулаками по невидимой стене, но та даже не дрогнула.

Старуха, казалось, не замечала его отчаянных попыток. Она медленно вышла из-за стола, движения её были плавными, но исполненными зловещей решимости. В руках, словно из ниоткуда, материализовался стальной ошейник — массивный, холодный, словно выкованный из самой тьмы, его поверхность отражала слабый, зловещий блеск. При виде ошейника у Конси внутри всё оборвалось. Её тело застыло, словно парализованное.

Старуха не теряла времени. Её движения были быстрыми и уверенными. Она подошла к девушке и, прежде чем та успела осознать, что происходит, с холодной решимостью надела ошейник на её шею.

— Что вы творите?! — услышала Конси голос Макса, полный ярости и беспомощности.

Но прежде чем она смогла хоть как-то отреагировать, её тело пронзила жгучая, нестерпимая боль. Она вскрикнула, её руки инстинктивно потянулись к ошейнику, пытаясь сорвать его, но сталь обжигала ладони, словно раскалённый металл.

Её глаза начали затуманиваться, видимый мир стал расплываться, превращаясь в хаотический вихрь света и тьмы. Дышать стало невозможно — каждый вдох превращался в пытку, будто невидимая петля затягивалась на её горле. Ощущение, будто змеи сковывают тело невидимыми цепями, медленно заползало внутрь. Она чувствовала, как эти цепи тянут её вниз, в бездну, из которой, казалось, нет выхода.

— Ааааааа! — раздался её крик, наполненный болью и отчаянием. Он эхом разнёсся по залу, заставляя стены дрожать, но никто, кроме её друзей, не двинулся ни на шаг.

Макс, стоя за барьером, бил кулаками по невидимой стене, его глаза пылали гневом и ужасом. Он кричал её имя снова и снова, его голос был полон отчаяния, но барьер оставался непреодолимым, словно издевался над его беспомощностью.

— Конси! Конси! Остановитесь! — кричал он, но его слова тонули в грохоте её крика и в гнетущей тишине зала.

Старуха же оставалась невозмутимой. Она смотрела на девушку с холодной отрешённостью, словно всё происходящее было частью какого-то неизбежного ритуала, который она выполняла без тени сомнения. В её глазах не было ни капли сочувствия — только железная воля.

Боль, разрывающая Конси, становилась всё сильнее. Её тело дрожало, из глаз текли слёзы, а руки, обожжённые сталью, бессильно упали на колени. Она чувствовала, как с каждым мгновением силы покидают её, а внутренняя боль становится нестерпимой, словно душу рвут на части.

Макс продолжал биться в барьер, его кулаки уже начали кровоточить, но он не прекращал. Его крики становились всё громче, но ничто не могло пробить невидимую преграду.

— Отпустите её! Нет, не делайте ей больно! — кричал Макс, слёзы текли по его щекам, но он даже не пытался их вытереть. Он стоял за невидимой преградой, беспомощно наблюдая за тем, как любимая корчится в агонии на холодном полу. Каждая её дрожь, каждый крик боли резал его сердце на тысячи осколков.

Друзья Макса тоже были неподвижны. Боль и растерянность сковали их, парализовав всю волю. Они хотели помочь, но не знали как — их страх и бессилие стали цепями, удерживающими их на месте.

Лисса первой отвела взгляд. Она не могла больше смотреть на эту мучительную сцену. Слёзы крупными каплями стекали по её щекам, она сжала руки у груди, словно пытаясь защитить себя от ужаса происходящего.

Владислав стоял рядом, его кулаки были так крепко сжаты, что ногти вонзались в ладони, оставляя болезненные следы. Его челюсть была напряжена, зубы стиснуты с такой силой, что скулы казались высеченными из камня. Его взгляд был прикован к Конси, но в нём горели гнев и злость — прежде всего на самого себя. Он ненавидел свою беспомощность, ненавидел, что не может ничего сделать, чтобы спасти её.

Артём, единственный из всех, смотрел на происходящее с пустым, отрешённым взглядом. Его лицо не выражало ни страха, ни боли — только ледяную пустоту, словно он отключил все свои эмоции, чтобы не сойти с ума от увиденного. Его глаза были устремлены на Конси, но в них не отражалось никакой надежды — только тихое принятие того, что он не в силах ничего изменить.

— Отпустите её! Отпустите! — снова и снова кричал Макс. Его слова были последним, что услышала Конси. Она больше не могла бороться: боль, сковывающая всё её тело, была невыносимой. Её руки бессильно опустились, а дыхание стало прерывистым и слабым. Мир вокруг начал расплываться, будто покрытый густым туманом.

Она подняла взгляд в последний раз и встретилась с глазами Макса. В них горело столько боли, столько сожаления, что сердце сжалось сильнее, чем от боли ошейника. Он стоял на коленях, как мальчишка, беззащитный перед жестокой реальностью. Его плечи дрожали от рыданий, а лицо исказилось от отчаяния.

Всё стало размытым... Голоса стихли... Последнее, что она увидела, — его слёзы, падающие на холодный пол.

— Макс... — прошептала она еле слышно, но и сама не была уверена, произнесла ли это вслух.

Её глаза закрылись, а тело погрузилось в темноту.

Воспоминания

Октябрь в этом году пришёл холодным и строгим, словно природа решила напомнить, что зима уже близко. Ночные сумерки опускались на землю всё раньше. За окном царила приятная тишина, лишь изредка её нарушал лёгкий шелест ветра, качавшего ветви деревьев, которые будто шептались друг с другом.

В доме, укрытом от ледяного дыхания осени, царила тёплая, почти сказочная атмосфера. Рядом с потрескивающим камином, в мягком, уютном свете пламени, маленькая девочка сидела в большом кресле, её ножки болтались в воздухе. Родители с энтузиазмом разыгрывали сцену из сказки про Красную Шапочку. Отец, с серьёзным лицом и нарочито гулким голосом, изображал грозного волка, а мама, весело смеясь, перевоплощалась в Красную Шапочку. Девочка хлопала в ладоши, смеялась от души и даже иногда сама вставала, чтобы принять участие в этом домашнем спектакле.

Тёплый свет камина отражался в её глазах, наполняя их счастьем и беззаботностью. Родители, увлечённые игрой, смеялись вместе с ней, делая этот момент по-настоящему особенным. Они были счастливы — казалось, что весь мир сосредоточен только на них, на этом крошечном островке любви и уюта.

Но за пределами их дома, в холодной осенней ночи, раздался звук мотора. К дому медленно подъехала машина, её фары разорвали сгущающийся мрак. Из машины вышла фигура, резко контрастировавшая с уютом семейного вечера. Это была пожилая женщина, высокая и величественная, с прямой осанкой и расправленными плечами. На ней было длинное чёрное платье, подчёркивавшее её строгий, почти зловещий облик. Тёмные волосы были убраны в элегантный пучок, а в руках она держала толстую книгу в красном кожаном переплёте.

Её шаги были размеренными, но твёрдыми, и каждый из них отдавался тихим эхом в прохладной ночи. Она подошла к двери, и в этот момент в доме, где ещё минуту назад звучали смех и радость, раздался звонок — резкий и неожиданно громкий, нарушивший умиротворённый вечер.

Отец первым подошёл к двери, и его весёлое выражение сменилось настороженностью. Он открыл дверь и, увидев женщину, вдруг помрачнел — словно узнал её, но это знание принесло только тяжесть. Мама сразу заметила перемену в нём и инстинктивно отреагировала: она встала перед дочерью, прикрыв её своим телом, словно защищая от невидимой угрозы.

— Зачем вы приехали? — спросил отец. Женщина, с гордостью пройдя мимо семьи, вошла в дом.

— Это так ты встречаешь свою мать? — медленно проговорила она. Её голос был низким и холодным, в каждом слоге звучал укор и тяжесть давно минувших лет. Взгляд женщины скользнул по комнате, задержался на камине; она заметила пустое место над ним и нахмурилась, её губы сжались в тонкую линию.

— Почему убрал? — спросила она, переведя взгляд на сына. В её голосе не было гнева, только горечь, затаившаяся в глубине глаз.

Когда-то давно над камином висела семейная картина — сын был тогда ещё ребёнком. Но теперь её не было: он снял её, как только переехал сюда. Ему было тяжело смотреть на этот портрет, ведь он постоянно напоминал о прошлом, полном несбывшихся надежд.

Мужчина скрестил руки на груди, взгляд его был твёрд, но в нём читалась скрытая боль, тщательно спрятанная за маской холодного равнодушия.

— Захотел и убрал, — резко отрезал он. — Этот дом принадлежит мне, и мне решать, что здесь будет висеть, а что нет.

Женщина не ответила сразу. Она смотрела на него, будто пытаясь разглядеть в его лице что-то знакомое, что-то, что напоминало бы о том мальчике, которого она когда-то обнимала. Но теперь перед ней был другой человек — холодный, с забралом из обид и горечи.

Она промолчала, хотя так много слов рвалось наружу. Ей хотелось объясниться, оправдаться, но она знала, что слова не будут услышаны. Этот визит был для неё тяжёлым шагом, и сам факт, что её впустили, казался чудом. Она медленно подошла к креслу, где недавно сидела маленькая девочка, и опустилась туда, усталая, словно на её плечах лежал груз многих лет.

— Что ж, в этом я сама виновата, — произнесла она, немного горько усмехнувшись. Затем её взгляд скользнул к девушке, стоявшей рядом. Женщина прищурилась, глаза загорелись странным огоньком, когда она указала пальцем на неё. — Это она тебя надоумлила.

Девушка вздрогнула, её руки дрожали, но она не сдвинулась с места. Её взгляд был полон решимости, однако в глубине глаз промелькнула тревога, как будто она ожидала, что эта женщина способна на что-то неожиданное.

— Зачем вы приехали? — спросила девушка твёрдо, хотя в голосе звучала напряжённость. — Хотите снова что-то придумать? Знайте: в этот раз у вас ничего не выйдет.

Слова девушки повисли в воздухе, будто тяжёлая туча. Женщина лишь чуть приподняла бровь, но ничего не ответила, а её пальцы медленно скользнули по обивке кресла.

Маленькая девочка с интересом наблюдала за сценой. Осторожно она потянула мать за край кофты, привлекая её внимание.

— Мама... — прошептала она тихо, почти неслышно, её голос был мягким и невинным.

Её маленькие ручки цеплялись за ткань, словно она искала опору и не понимала, почему в воздухе повисла такая тягучая, тревожная атмосфера. Взгляд девочки был устремлён на женщину в кресле, но в нём не было страха — только детское любопытство, смешанное с опаской.

— Конси, отправляйся наверх в свою комнату и ложись спать. Ни о чём не думай, мамочка с папой скоро придут, — сказала мама и погладила дочь по голове, поцеловав в макушку.

— Но мамочка, а как же… — Девочка не успела договорить, как отец чуть повысил голос:

— Констанция, иди в свою комнату! — голос отца прозвучал громко и резко, словно удар хлыста. Девочка вздрогнула, её глаза округлились от неожиданности. Никогда прежде он не кричал на неё, и этот момент словно оставил глубокую царапину в её сердце.

Обида, свежая и колючая, закралась в её душу. Она отвернулась, стараясь скрыть слёзы, наполнившие глаза. Не сказав ни слова, девочка побежала наверх, её лёгкие шаги быстро затихли на лестнице. Но в свою комнату она не вошла. Вместо этого спряталась за перилами, откуда ей было видно родителей и их гостью. Она затаилась; маленькие пальчики крепко держались за деревянные поручни, а большие глаза внимательно следили за происходящим внизу.

Казалось, её присутствие осталось незамеченным, но это было не так. Пожилая женщина, сидевшая в кресле, с лёгкой усмешкой скользнула взглядом вверх. Она заметила девочку, и в её глазах вспыхнул странный огонёк интереса. Она внимательно изучала её, отмечая черты лица, явно напоминавшие отца. Это сходство бросалось в глаза, словно кровь их рода была написана на девочке столь явственно, что было невозможно не заметить.

— Как бы вы ни пытались её спрятать, она всё равно рано или поздно узнает, — сказала женщина. Её голос был спокоен и холоден, словно речь шла о чём-то неизбежном. Она чуть наклонилась вперёд, взгляд скользнул к родителям девочки. — Этот ребёнок... весь в отца. Сразу видно, что в ней течёт кровь Блэйков. Неудивительно, что он выбрал её.

Родители Констанции переглянулись. В их взглядах смешались тревога и беспокойство, но они ничего не сказали. Женщина заметила их молчание и лукаво улыбнулась, как будто знала больше, чем они могли себе представить.

— Вы же хотели знать, зачем я приехала, — продолжила она, голос стал более серьёзным, но всё ещё сохранял нотку холодной отстранённости. Она повернулась к мужчине, и её взгляд проникал в самую глубину его души. — Твой отец смертельно болен.

Эти слова повисли в воздухе, словно тяжёлые камни. Женщина произнесла их спокойно, без дрожи в голосе, будто это было не более чем сухое утверждение факта. Мужчина был потрясён — его глаза расширились от неожиданности, но вместо жалости и сострадания во взгляде вспыхнул гнев. Этот гнев был сильнее всех других эмоций, которые он мог бы испытать.

— Не стану ходить вокруг да около, — продолжила женщина. Её голос стал твёрже, будто каждое следующее слово было неизбежным. — Пока он ещё в своём уме, он определил следующую наследницу рода. И эту книгу... — она слегка приподняла тяжёлый том в красном переплёте, который держала в руках, — он передал вашей дочери.

Мужчина напрягся, а мать девочки инстинктивно шагнула ближе, тревога стала почти ощутимой. Женщина положила книгу на стол с удивительной аккуратностью, словно это была не просто вещь, а нечто куда более значимое.

— В ней течёт кровь Блэйков и Тэлботов, — продолжала гостья, и в её голосе прозвучала почти торжественная интонация. — Именно поэтому он выбрал её. Всё-таки она первая дочь семьи.

Эти слова прозвучали как приговор — неоспоримый факт, который нельзя изменить. Женщина откинулась на спинку кресла, словно миссия была выполнена, а взгляд снова устремился вверх, туда, где за перилами пряталась девочка.

Констанция продолжала наблюдать, её маленькое сердце билось часто, как у пойманной птицы. Внизу, посреди напряжённой тишины, эта книга лежала на столе, её красный переплёт блестел в свете лампы, словно маня к себе. Но девочка не понимала, почему от этой книги и слов гостьи родители выглядели такими озабоченными.

— У неё будет другая жизнь. Она никогда не познает того, что познали мы. Забирайте эту книгу, ей она не нужна! — голос Кэтрин дрожал от напряжения, её пальцы сжимали тяжёлый том, будто она пыталась задавить в нём всю угрозу, которую он несёт. В её глазах горела решимость, смешанная с отчаянием, когда она протянула книгу гостье.

Женщина в кресле даже не шелохнулась. Она только одарила Кэтрин презрительным взглядом, в котором читалась смесь брезгливости и превосходства. Её губы изогнулись в холодной усмешке, напоминавшей хищный оскал.

— Кэтрин Тэлбот, ты всё та же бестактная, упрямая девчонка, — её голос был как ледяной нож. — Если бы у меня была воля, я бы давно избавилась от тебя.

Он молча подошёл к жене, лицо было мрачным, в глазах горел огонь гнева, который он изо всех сил сдерживал. Он взял книгу из её рук — не грубо, но твёрдо, так, что у Кэтрин не осталось выбора, кроме как отпустить её. Она обернулась к нему, её взгляд был полон вопросов, но он не смотрел на неё.

Он сжимал её так, будто хотел разорвать, уничтожить, сжечь дотла, чтобы никогда больше не увидеть.

Но он не мог этого сделать.

В его жилах текла кровь Блэйков, и книга была тому доказательством. Она была частью его семьи, частью его самого, и сколько бы он ни хотел избавиться от неё, знал, что это невозможно. Это было проклятие, которое он нес на себе. А теперь он боялся, что оно перейдёт к его дочери.

— Уходи сейчас же. И больше не смей приближаться к нам. И уж тем более не смей плохо говорить о моей жене. Я не позволю, — голос мужчины был твёрд, но в нём слышались нотки подавленного гнева и усталости. Он говорил решительно, но не смотрел матери в глаза, его взгляд был устремлён в сторону, словно он боялся, что при встрече взглядов решимость изменит его.

Женщина застыла. В глубине груди, там, где давно поселился холод, что-то болезненно кольнуло. Его слова были приговором, и хотя она ожидала их, встретиться с этим лицом к лицу оказалось труднее, чем она думала. Её взгляд затуманился, воспоминания, словно порыв ветра, нахлынули внезапно и безжалостно.

Она вспомнила, каким он был, когда был ещё маленьким. Как, захлёбываясь от восторга, читал эту самую книгу, сидя у её ног, как глаза его горели интересом. Сколько раз его маленькие руки обвивали её шею, а голос, полный детской искренности, шептал: «Мама, я всегда буду на твоей стороне!» Тогда она верила, что их связь не разорвётся никогда.

А теперь он даже не смотрит ей в глаза.

Конечно, она знала, что виновата. Возможно, вина была велика, чтобы её можно было искупить. Но ведь она хотела как лучше. Для него. Для рода Блэйков. Для их будущего. Она верила, что действует во благо, что её решения, какими бы жестокими они ни казались, были правильными.

Она любила мужа. Любила до безрассудства. И из этой любви вырос её выбор — выбор в пользу рода, а не материнства. Она знала: быть матерью и любить — не одно и то же. Любовь к сыну всегда была рядом, но род Блэйков требовал большего. Он требовал жертв. И она их принесла.

— Книгу я оставлю, — наконец произнесла она, голос был тихим, но твёрдым. Она посмотрела на сына, но он всё равно избегал её взгляда. — Но прикоснуться к ней я позволю только тогда, когда придёт время. И если она откажется... такова будет её воля.

Эти слова дались ей непросто. Она привыкла принимать решения, привыкла управлять судьбами. Но теперь она знала: больше не в силах диктовать свои условия. Теперь всё зависело уже не от неё.

— Когда придёт время, ей придётся сделать выбор — ради кого или ради чего жить. Единственное, не позволяй себя обмануть. — Голос женщины прозвучал тихо, почти шёпотом, но слова, словно лезвия, разрезали воздух. Она обращалась не к родителям, хотя они стояли рядом и слышали её. Эти слова были предназначены для девочки, которая всё ещё пряталась за перилами, затаив дыхание.

Родители переглянулись, не понимая смысла её слов. Их тревога усилилась, но они не осмелились спросить, о чём она говорит. Женщина, казалось, не ожидала их реакции — она уже не смотрела на них. Её взгляд был устремлён на пустую стену над камином — туда, где когда-то висела семейная картина.

Она застыла на мгновение, словно пытаясь вернуть то время, когда всё было иначе. Когда стены этого дома были наполнены смехом и голосами, когда маленькие шаги её сына звучали эхом по коридорам, а семейная картина была символом единства, пусть и хрупкого. Сейчас там зияла пустота, отражая её собственные чувства.

Женщина глубоко вздохнула, грудная клетка тяжело поднялась, а затем опустилась, будто этот вздох забрал с собой последние крупицы её силы.

— Сколько событий здесь произошло... — сказала она, голос был наполнен тоской и усталостью. — Что ж, мне пора прощаться. Я больше вас не потревожу. А ведь когда-то этот дом был наполнен голосами.

Её слова повисли в комнате, словно тень прошлого, от которой не укрыться. Она развернулась: движения были медленными, словно каждое из них давалось с трудом. Ни один взгляд не задержал её. Она вышла из дома и исчезла за дверью, оставив после себя лишь звук удаляющихся шагов.

Машина уехала, и её фигура растаяла за горизонтом, словно её никогда и не было. Как буря, она ворвалась в их жизнь — и так же внезапно исчезла, оставив после себя только шлейф вопросов, недосказанности и тревожных мыслей.

Годы спустя, когда Констанция выросла и покинула этот дом, она случайно нашла ту самую книгу. Это было странное ощущение — словно она наткнулась на нечто, что всегда было рядом и в то же время оставалось скрытым.

Она открыла книгу, и её дыхание замерло. На страницах были фотографии и рисунки. Лики предков рода Блэйков смотрели на неё со старых страниц, их глаза были полны тайн, а лица казались одновременно знакомыми и чужими.

Но вдруг, среди этих страниц, Констанция увидела нечто, что заставило её сердце замереть. На одном из рисунков, среди множества образов прошлого, она узнала себя. Но это была не та девочка, какой она была тогда, — это была взрослая Констанция, её черты, её лицо, но уже в образе, который ей только предстояло прожить.

Рисунок смотрел на неё, словно отражение из будущего, словно судьба, запечатлённая на этих страницах, уже была написана.

***

— Каково это — узнать, что мы чудовище?
— Кто ты?
— А мы не догадываемся?
— ...
— Мы должны были знать про себя ещё с того момента, как оказались здесь. Мы — это мы, я — это ты, а ты — это я.
— Ты намекаешь, что у меня раздвоение личности?
— Можно сказать и так, но это некорректно — мы одно целое.
— Это ещё больше запутывает.

— Слушай внимательно. Когда мы проснёмся, связь разорвётся. Нужно сделать всё, чтобы с нас сняли ошейник. Так мы снова станем единым целым.
— Зачем?
— У нас нет выбора. Без нас ты слаба. Мы не сумеем полностью раскрыть нашу силу, не сможем научить себя управлять ею. Сейчас мы — главные враги и для ангелов, и для демонов. Их страх перед нами вынудит их уничтожить нас. Мы нужны друг другу.
— Уничтожат, то есть убьют? Это ведь невозможно. Я уже мертва.

— Не совсем. Наша душа отделилась от оболочки и попала в мир душ. Но души тоже могут умереть. После смерти души никто не знает, что будет дальше. Мы не хотим оказаться в том месте.
— Допустим, я сниму ошейник. И что мне делать дальше?
— Мы отправимся в Тёмный мир. Там есть тот, кто знает о нас больше. Он нам необходим.
— Если ты — это я, то откуда тебе это известно?
— Кое-кто передал нам эту информацию. Та, чьё имя мы носим, — мы все помнили, но не могли использовать эти воспоминания в оболочке. Не бойся. Мы справимся. Страх — это слабость.
— Я не боюсь.
— Мы не можем утаить все наши чувства. Не забывай: мы едины. Мы будем ждать себя. Наши силы больше не могут поддерживать разговор.

***

Открыв глаза, девушка почувствовала странную, почти физическую потерю. Будто что-то важное, неотъемлемое, словно часть её самой — рука, нога или, может быть, даже душа — было вырвано из неё. Это ощущение неполноценности, пустоты, будто зияющая рана, пронизало её с головы до пят.

Во всём теле разливалась слабость, словно силы были выжаты до последней капли. Дыхание было прерывистым, а голова гудела от странной смеси страха и неопределённости. Но более всего её мучил холодный ошейник, плотно сжавший шею, — его прикосновение обжигало, как лёд. Она инстинктивно подняла руку, чтобы коснуться его, но тут же отдёрнула её, словно боялась усилить боль.

Она лежала на кровати, ощущая под собой мягкость матраса, но даже это не приносило утешения. Уют, который должен был дарить комфорт, казался чуждым, почти враждебным. С трудом, преодолевая слабость, она поднялась; движения были медленными, будто каждое из них требовало невероятных усилий.

Комната, в которой она оказалась, была небольшой, почти пустой. Стены выкрашены в насыщенный зелёный цвет, который почему-то казался ей удушающим, искажал всё вокруг. В центре находилась двуспальная кровать с зелёным покрывалом — слишком большая для одного человека, словно здесь должен был быть кто-то ещё.

Единственное окно располагалось напротив кровати. Оно выходило на бескрайнее море. Его тёмные воды были суровы, а вдалеке поднимались острые скалы, будто зубы древнего чудовища, охраняющего побег. Девушка сразу поняла, что сбежать отсюда будет невозможно. Даже если бы она добралась до окна, её ждала бы бездна, в которой не было спасения.

Но больше всего её поразило отсутствие двери. Взгляд метался по стенам, она искала хотя бы намёк на выход, но вокруг были только замкнутые зелёные стены.

— Что теперь? — прошептала она. Её голос прозвучал глухо, словно она говорила не в комнате, а в пустоте.

Единственное, что она могла сделать, — это ждать. Ждать чего-то неизвестного, что могло прийти за ней в любой момент. Мысли в её голове были хаотичны, как разбитые осколки зеркала, которые невозможно собрать в целое.

Почему она не прошла распределение? Что это значит? Реально ли то, что она видела во сне?

И всё же, несмотря на все сомнения, в глубине души она чувствовала: ей можно доверять — той, что приходила к ней во сне. Её образ был размытым, почти призрачным, но девушка верила, что она говорила правду. А что если это был лишь сон? Что если всё это — иллюзия, созданная её запутанным сознанием, чтобы дать ей надежду?

Она тряхнула головой, стараясь избавиться от этих мыслей. "В любом случае, я должна сбежать", — сказала она себе, хотя понимала, насколько это безрассудно.

Но куда? Как? В её голове всплывали образы друзей. Могут ли они ей помочь? Вероятно, нет. Наверное, они сейчас в своём мире — в безопасности, вдали от этого места. Она не могла на них рассчитывать, не могла ожидать, что кто-то выйдет за пределы своего мира ради неё.

И всё же...

Макс.

Его лицо возникло перед её глазами так отчётливо, что у неё перехватило дыхание. Его взгляд был полон боли, когда они видели друг друга в последний раз. Она помнила, как он смотрел на неё, как его глаза, казалось, проникали в самую глубину её души. Этот взгляд всё ещё отзывался эхом в её сердце, причиняя новую волну страданий.

Она сжала руки в кулаки, ногти впились в ладони, чтобы не разрыдаться.

— Макс... — прошептала она. Её голос дрожал, но в нём звучала надежда. — Я хочу верить... что ты придёшь за мной. Что ты спасёшь меня.

Её слова растворились в тишине комнаты, а за окном слышался только рёв волн, разбивающихся о скалы. Тёмное море казалось равнодушным к её мольбам, но где-то глубоко внутри она цеплялась за эту веру.

Веру в то, что он придёт.

Время тянулось мучительно долго, растягиваясь, словно густая смола, липнущая к каждому мгновению. Солнце, будто нарочно, лениво двигалось к горизонту, окрашивая комнату мягким золотисто-оранжевым светом. Девушка сидела на кровати, чувствуя, как её мысли вновь и вновь возвращаются к произошедшему, к сотням вопросов, что остались без ответа.

И вдруг она услышала звук.

Тихие шаги. Они приближались, глухо отдаваясь за одной из стен. Сердце девушки замерло, а затем забилось быстрее, словно предупреждая о надвигающемся. Она напряглась, взгляд метнулся к стене, откуда доносились звуки.

И в тот момент, когда шаги стали совсем близкими, из стены, словно из тумана, вышел человек.

Это был парень. На вид — примерно её возраста или возраста Макса. Его светлые, почти белокурые волосы мягко отражали закатное солнце, создавая вокруг него золотистое сияние. Он был высокий, худощавый, с резкими, но притягательными чертами лица. Его серые глаза — холодные, как утренний туман, — внимательно изучали её.

Он бегло осмотрел её с головы до ног, и на его лице мелькнуло что-то похожее на лёгкое удивление. Но он быстро вернул себе спокойное выражение, будто не хотел выдавать своих мыслей.

— А ты неплохо держишься для нифина, на которого одет суккуб, — сказал он. Его голос был ровным, спокойным, но в нём ощущалось скрытое волнение, которое он явно старался подавить.

Девушка нахмурилась, вглядываясь в парня. Его слова прозвучали странно, почти чуждо, словно он говорил на языке, который она должна была понимать, но не могла.

— Нифин? Суккуб? Что всё это значит? — спросила она. Её голос дрогнул, но в нём звучала смесь недоумения и вызова.

Парень слегка приподнял брови, будто её вопрос искренне удивил его. На мгновение он замолчал, словно обдумывая, что ответить или решая, стоит ли вообще говорить с ней. Его взгляд задержался на её ошейнике, и в его глазах блеснуло что-то похожее на насмешку, но с оттенком жалости.

— Ты правда не знаешь? — наконец произнёс он. Его голос стал чуть мягче, но в нём всё ещё сквозила настороженность.

— Они тебе ничего не сказали... Впрочем, о чём это я? Конечно, они ничего не сказали. Извини, но у меня немного времени, поэтому буду краток. — Постой, кто ты такой? Что происходит? — Меня зовут Костя. Я демон. Но скорее тут вопрос в другом: кто ты такая? — ... — Ладно, если кратко: ты — нифин, создание с двойственной душой. Понимаю, это сложно понять. — Ты хочешь сказать, что у меня две души? И как такое вообще возможно? — Ну... я сам не знаю, как это объяснить, — парень небрежно пожал плечами, но в его голосе чувствовалась лёгкая неуверенность.

— Это просто твоя природа. Когда человек умирает, у него остаётся душа. Она становится тем, что продолжает существовать дальше. Душа — это живая энергия. Она бывает светлой... и тёмной. Особой разницы между ними, если честно, нет, — он хмыкнул, но в его смехе не было веселья, только горечь. — Каждая из сторон считает свою энергию лучшей. Светлые говорят о чистоте и возвышенности, а тёмные — о силе и свободе. Но, по мне, они все одинаковы — просто разные оттенки одной и той же сути.

— Но... есть души, у которых всё иначе, — его взгляд стал серьёзнее, голос — тише, почти шёпотом, словно он боялся, что их могут услышать. — Иногда бывает так, что светлая и тёмная энергии сливаются вместе. Объединяются в одной душе. Это значит, что у такой души два сознания. Она одновременно и светлая, и тёмная.

Она нахмурилась, пытаясь осмыслить его слова. Два сознания... две противоположности в одном существе? Это звучало неправдоподобно, почти невозможно. Но, глядя ему в глаза, она понимала, что он говорит правду.

— В мире мёртвых таких называют нифинами, — продолжил он после короткой паузы. — Проклятыми душами.

— Считается, что нифины опасны. Ненормальны. Их не принимают ни светлые, ни тёмные. Их боятся. Поэтому таких душ отправляют в Лабиринт нифинов. Там их уничтожают.

— Что? Меня убьют? Но я не чувствую ничего. Что я сделала такого? Я не могу понять... — Всё из-за ошейника, который на тебе. Он называется суккуб. Он не даёт твоей второй душе контактировать с тобой, блокирует её. — Когда мне надели ошейник, было очень больно... Настолько, что я даже потеряла сознание.

— Вот как... — Костя задумчиво провёл рукой по светлым волосам, его взгляд стал рассеянным, словно он пытался представить ту боль, о которой она говорила. — Я не знал, что это причиняет такие страдания.

Он на мгновение замолчал, словно обдумывая свои слова. Его серые глаза снова встретились с её, но теперь в них появилась тень сожаления, смешанная с любопытством.

— Послушай, — начал он мягче, словно стараясь её успокоить. — Я сам мало знаю о суккубах. Я не знаю, почему вас убивают. Говорят, что это из-за страха. Души боятся силы, которую нельзя контролировать. Всё началось давно, задолго до нас. В прошлом был один нифин. Его сила была чудовищной, настолько огромной, что он чуть не уничтожил множество миров. Пострадало бесчисленное количество душ. Его разрушение дошло даже до живого мира — это стала катастрофой, которой никто не смог бы остановить. Его всё же удалось остановить.

Парень слегка наклонил голову, губы дрогнули в слабой усмешке, полной горечи.

— Лунная Сфера... Так звали ту, кто его остановила. Она была его возлюбленной. Она воспользовалась его слабостью — любовью к ней — лишила его сил, а затем собственными руками убила.

— Но ценой этому было всё. После этого многие миры оказались разрушены. Долгое время всё восстанавливалось, но страх, который этот нифин оставил после себя, был слишком велик.

Его голос стал чуть резче, когда он продолжил:

— Тогда началась охота. На всех нифинов. Их уничтожали без разбору. Им надевали ошейники, чтобы лишить их силы, а затем казнили. Новоприбывших нифинов убивали сразу, не давая ни шанса на объяснения или защиту. Но со временем что-то изменилось. В одном из миров решили, что казнить сразу не всегда эффективно. Нифинов становилось больше, и искать каждого становилось слишком сложно. Тогда был создан Лабиринт. Это место стало их тюрьмой. Их отправляли туда, зная, что выбраться они не смогут. Говорят, в Лабиринте живут чудовища, которые питаются их энергией и высасывают силы, пока от них не останется ничего. Это была казнь, только медленная и мучительная. Это всё, что мне удалось узнать, знаю, этого мало. Но именно поэтому миры так вас боятся.

— Это же бесчеловечно — из-за одной души губить невинных. Не все же нифины злодеи! — Согласен, поэтому я здесь. Я могу спасти тебя, но только если ты поможешь мне. — Откуда мне знать, что ты не один из тех, кто хочет меня убить? Как я могу кому-то доверять, когда таких, как я, истребляют? — А зачем мне тогда всё это рассказывать? Если бы хотел убить — уже убил бы. Сейчас ты беспомощна: на тебе ошейник. У тебя нет выбора. Или ты доверишься мне, и, возможно, спасёшь свою жизнь, или тебя казнят. Ну так как? Ты согласна на сделку? Только помни: времени на раздумья почти не осталось — скоро за тобой придут. — Допустим, я согласна. И как я могу тебе помочь? Ты же сам сказал, что я беспомощна. — Это пока. Во время казни я сниму с тебя суккуб, воспользуюсь твоей силой — и мы прыгнем в тот Лабиринт. — Но ты же сам сказал, что Лабиринт опасен.

— Он опасен для тех, кто в ошейнике. А если он будет снят, бояться будет нечего. Мне нужно только, чтобы ты помогла мне. Просто спаси кое-кого, и мы разойдёмся. — Кого ты хочешь спасти? — Сестру. Она такая же, как ты. — Хорошо. А как ты снимешь суккуб? — Об этом не беспокойся. Я давно уже всё планировал, но мне нужен был нифин. Портал открывается только рядом с ними, и один в том мире — не справиться. Наверное, там есть и другие нифины, но не факт, что они доброжелательные. — Я доверюсь тебе, но знай: я не хочу быть чудовищем, поэтому никого убивать не буду. Я не убийца. — Это уже не мои проблемы. Главное — помоги спасти сестру, а остальное — как получится.

Парень и девушка услышали приближающиеся шаги за стеной. Костя, не теряя времени, сказал:

— И ещё, возможно, с тобой захочет поговорить Смерть, — бросил он, и прежде чем девушка смогла задать хоть один вопрос, исчез так же внезапно, как появился, растворившись в стене, будто его никогда и не было. Эти слова эхом отозвались в её голове, но прежде чем она успела осмыслить их, из той же стены, откуда до этого вышел парень, появились двое.

Первый был молодым парнем с грубыми чертами лица и холодным взглядом, который пробежался по девушке, не скрывая презрения. Второй — взрослый мужчина; его глаза были полны суровости и равнодушного осуждения.

Не говоря ни слова, они шагнули к ней. Их движения были уверенными, жёсткими и бесцеремонными. Девушка отпрянула, но у неё не было ни времени, ни возможности сопротивляться. Грубые руки схватили её за плечи, и прежде чем она успела закричать, ей на голову натянули мешок.

— Что вы делаете? Отпустите! — закричала она.

Но её крик остался без ответа. Руки держали её крепко, не оставляя шанса вырваться. Её потащили куда-то вперёд, в неизвестность. Она ничего не видела — мешок лишил её зрения и сделал всё вокруг пугающе безликим. Она почти ничего не слышала, кроме тяжёлого дыхания своих похитителей да глухого эха их шагов.

Её руки тряслись, но крепкие пальцы не давали возможности вырваться или ударить, хотя это было её первым инстинктом.

«Костя говорил, что мне не удастся убежать», — мелькнула мысль в её голове. — «Но даже если бы я смогла отбиться... куда я побегу?»

Она не знала этот мир. Не знала, что скрывалось за его пределами. И этот ошейник... он был словно клеймо, словно метка. Если его не снять, что с ней произойдёт?

«Смерть хочет поговорить со мной», — её мысли снова вернулись к словам парня. — «Но зачем? Что ему нужно от меня? Что здесь происходит?»

Внезапно её остановили. Мешок, закрывавший лицо, был сдёрнут. Она зажмурилась от резкого света и только потом, медленно открыв глаза, застыла в изумлении.

Она оказалась в огромном зале.

Потолок был высоким, почти теряющимся в тенях, а стены были оплетены зелёными лозами с нежными, красивыми цветами, которые источали едва уловимый аромат. Это место было странным, но удивительно красивым — совсем не таким, каким она представляла себе свою казнь.

В центре зала стоял длинный, массивный стол, уставленный едой. На нём были блюда, которые она знала, и те, что казались ей чуждыми и экзотическими. Сладкие ароматы смешивались с пряными, создавая головокружительный коктейль запахов.

Слева от неё были витражные двери, ведущие на балкон. Через них проникал мягкий свет, окрашивая зал в тёплые оттенки заката.

Но её взгляд задержался не на этом.

Чуть дальше стола, напротив неё, стояло тронное кресло — причудливое, резное, с узорами, казавшимися живыми. Оно было массивным, величественным, как будто принадлежало тому, кто привык повелевать.

На нём сидел мальчик, которому на вид было не больше десяти лет. Его русые, почти светлые волосы аккуратно спадали на лоб, а одежда выглядела безупречно: строгий костюм странно гармонировал с его детским лицом. Он сидел за столом, увлечённо поедая еду, словно в этом мире ничто не могло его отвлечь.

Девушка замерла, не зная, что делать. Мальчик на секунду поднял глаза, взглянул на неё, а потом спокойно вернулся к своему занятию.

— Мальчик, ты не видел здесь смерти? — спросила Конси.

— Констанция Блэйк, проходи, — тихо, но отчётливо произнёс он, не отрывая взгляда от тарелки. Его голос звучал не по-детски уверенно, словно он был здесь хозяином, словно каждое произнесённое им слово имело вес. — Ты не проголодалась?

Тем не менее он, казалось, не ждал ответа. Мальчик невозмутимо продолжал есть. Его манеры были точными и выверенными, как у взрослого человека, привыкшего к правилам этикета.

И тут она почувствовала странное, почти необъяснимое желание: её душа, её внутреннее "я", действительно хотели есть. Это было неожиданно. Она никогда не думала, что души могут ощущать что-то подобное. Это не было голодом в привычном смысле, не было биологической потребностью — скорее, напоминало привычку, которую невозможно игнорировать.

Мальчик, заметив её замешательство, указал на место напротив себя. Его жест был лёгким, но в нём чувствовалась непоколебимая уверенность, будто он знал, что она подчинится.

Она опустилась на стул там, куда он указал. Его взгляд скользнул по ней, на мгновение задержавшись, затем он вновь вернулся к своей тарелке — будто всё происходящее для него было обыденным и предсказуемым.

— Ты не видел здесь смерти? — вновь спросила Конси. — Смерть? Я её каждый день вижу. Иногда думаю, не взять ли отпуск, но если я оставлю всё на своих детей, боюсь, они разнесут мой мир. — Нет, я говорила... — Я понял, о чём ты. — Вы, души, даже не знаете, что смерть — это не душа и не состояние. — Тогда что же это? — Это титул. — Значит, кто угодно может быть Смертью? — В основном, да. Но обязанность каждого, кто носит этот титул, — исполнять свой долг. Если кто-то его не исполняет, он автоматически теряет силы и становится обычной душой. — Понимаешь, Смерть хотел поговорить со мной. — Да-да, Смерть — это я. Но зови меня просто Миком. — Ты? Но ты не похож на Смерть.

— А ты хотела, чтобы я ходил в чёрной рясе с косой? — мальчик хмыкнул, откинувшись на спинку своего резного трона. Его голос был звонким, но в нём звучала лёгкая насмешка, словно он рассказывал старую, давно надоевшую шутку. — Ха-ха, боже, эта шутка до сих пор популярна в вашем мире!

— Шутка? — переспросила она, и в её голосе звучало недоумение.

— Да, шутка. Один из моих предков как-то раз оделся так, чтобы напугать живых в смертном мире. Тогда был дефицит душ, понимаешь? Живых людей нужно было как-то... стимулировать. А от этого вида — ряса, коса, мрачный облик — они умирали как мухи. Тогда-то люди верили во всякую нечисть, и этот образ сработал на ура.

Мальчик отложил вилку, сложив руки под подбородком, и посмотрел на неё так, будто она сказала что-то наивное.

— Тогда были другие времена, дорогая. Война, — его голос стал серьёзнее, но всё ещё оставался лёгким, словно он говорил о будничных делах. — Королевства сражались друг с другом, и душ катастрофически не хватало. И, увы, мы проиграли войну. Смертный мир узурпировал молодой принц королевства Нейрон.

— И долго он правил? — наконец спросила она, осторожно.

Мальчик фыркнул, запрокинув голову и закатив глаза так театрально, что на миг вновь показался ей ребёнком.

— Ой, да если бы! — он махнул рукой, словно отметая эту мысль. — Продержался неделю. И сбежал — только пятками сверкал! Вернул Смерть обратно моему предку и был таков.

— Почему? — в её голосе звучал неподдельный интерес.

— А ты думаешь, быть Смертью — это легко? — с удивлением развёл он руками. — Власть, конечно, у тебя есть. Но что ты можешь с ней сделать? Ничего.

Он начал загибать пальцы, перечисляя:

— Бумажная волокита. Следить, сколько душ прибыло, сколько выбыло. Вести учёт, чтобы баланс не нарушался. Распределять души по разным организациям, иногда даже по королевствам. И это ещё не всё! Если хоть что-то не выполнишь — титул лишает тебя сил. Раз — и всё, ты никто.

— И это ещё не самое худшее. Бывали случаи, когда души сходили с ума. Теряли свою энергию. А это уже катастрофа. Знаешь, сколько нужно сил, чтобы исправить такое безумие?

Он замолчал, на мгновение уставившись в пространство перед собой, будто вспоминая что-то неприятное, а затем вдруг добавил с лёгкой усталой улыбкой:

— Я бы сам хотел сбежать.

— Если это такая сложная работа, почему души воюют из-за этого места? — Потому что сами они никогда здесь не были. Они думают, что у нас безграничная власть, а как только становятся Смертью, тут же бегут, и вновь наш род забирает себе этот титул. — Почему именно к вам? — Потому что в нас течёт кровь этого титула. Первый Смертью был из нашего рода — вот почему он всегда возвращается к нам, как только освобождается место.

— Почему вы позвали меня? Вам что-то нужно от меня?

— Ты права. Извини, но мне придётся отправить тебя в Тёмный мир — таков старый порядок вещей, который я не могу нарушить; так уж принято веками. Однако я могу помочь тебе вернуться сюда и даже сделать тебя свободной.

— И что же я должна сделать?

— Ты отправишься в Лабиринт нифинов. Я знаю, что одна из душ поможет тебе снять суккуб. Лабиринт находится в том мире — сейчас там идёт война. Я попрошу тебя только об одном: не дать Аплории захватить тот мир. Если же это случится, мне придётся его уничтожить.

— Вы сможете сделать такое? — В руках Смерти безграничная власть — уничтожить мир или сохранить. К сожалению, нам дан такой выбор.

— Но разве это правильно — уничтожить целый мир из-за одного человека? — Конечно, нет. Но этот человек знает слишком многое. Решение принято не только мной — совет вселенных участвовал в выборе. Я не хочу всё разрушать, но не могу выступить против совета.

— А что получу я взамен? — Свободу. Я обещаю: когда война закончится, ты вернёшься в этот мир и будешь жить свободно.

— Это всё, чего я хочу. Хорошо, я согласна. Можно ли узнать кое-что ещё? — Конечно. — Откуда вы узнали, что я собираюсь сбежать? — Ха-ха-ха! Ты правда думаешь, что Смерть не знает, что происходит в своих владениях? Даже мышь не способна ускользнуть от меня, что уж говорить о душе!

Закончив разговор со Смертью, Констанция ощутила странную смесь спокойствия и неясной уверенности. Казалось, её душа, прежде дрожащая от страха и неизвестности, вдруг обрела опору. Сама Смерть дала ей задание. А это значило только одно: всё должно пройти так, как нужно.

Но её размышления прервались, когда грубые руки вновь схватили её. Знакомое ощущение мешка на голове вернуло её в реальность.

Однако на этот раз она не кричала, не сопротивлялась. Её дыхание было ровным, движения — спокойными. Она понимала: всё, что сейчас происходит, — лишь часть большего плана. И если сама Смерть решила отпустить её, значит, у неё не было причин сомневаться.

Внезапно её грубо толкнули вперёд. Девушка пошатнулась, и её тело мягко опустилось на что-то тёплое. Песок.

Она замерла на мгновение, прислушиваясь. Вокруг слышались голоса — глухие, будто приглушённые невидимой завесой, хаотичные: шёпоты, выкрики, смех, плач. Это были голоса душ — сотен, а, может быть, и тысяч.

Её пальцы дрожали, когда она потянулась к мешку и сорвала его с головы. То, что она увидела, заставило её на мгновение забыть, как дышать.

Она оказалась в огромном амфитеатре. Высокие стены из тёмного камня окружали её, образуя замкнутое пространство, из которого, казалось, нет выхода. Каждый сантиметр этих стен был испещрён узорами, напоминающими древние письмена, которые светились мягким голубым светом, наполняя место странным магическим сиянием.

Над амфитеатром возвышался массивный балкон с резными колоннами и декоративными элементами, словно вырезанными из единого каменного массива. Балкон как бы парил над ареной, словно трон, с которого наблюдают за происходящим.

И всё это пространство было заполнено душами. Констанция могла видеть, как они смотрят на неё: одни — с любопытством, другие — с осуждением, третьи — с абсолютным равнодушием.

Но её внимание быстро переключилось на центр амфитеатра. Там, в самом сердце этого странного места, возвышалась арка.

Арка была огромной, массивной и прекрасной. Её поверхность переливалась голубым светом, который то становился ярче, то мерцал в полутьме. Арка была покрыта символами — похожими на те узоры, что были на стенах, но эти символы двигались, будто жили своей собственной жизнью.

Арка излучала силу, которую невозможно было не почувствовать. Это была не просто конструкция, а нечто гораздо большее. Она была вратами — вратами, ведущими куда-то за пределы этого мира, за грань того, что Констанция могла вообразить.

Она медленно поднялась на ноги, её пальцы всё ещё ощущали тепло песка. Взгляд был прикован к арке.

«Это моя цель?» — пронеслось у неё в голове.

Взгляд Констанции блуждал по толпе душ. Среди этого хаоса она вдруг заметила знакомые лица. Её сердце дрогнуло, а дыхание стало прерывистым, когда она поняла, кто перед ней.

Слева, в отдалении, стояли Влад и Лисса. Их образы были пугающе изменёнными. Те лица, что когда-то казались ей близкими и дружелюбными, теперь были холодными и отстранёнными. Их взгляды — полные презрения и пренебрежения — скользнули по ней, как по пустому месту. Они не сказали ни слова — их невысказанное осуждение ощущалось почти физически.

Лисса, всегда такая яркая и открытая, теперь стояла с ледяной маской на лице. Влад рядом был не менее невозмутим, но в его глазах пряталась насмешка, от которой Констанция почувствовала себя ещё более чужой. Они держались отстранённо, будто специально подчеркивая дистанцию.

В груди у девушки защемило. «Почему они так смотрят на меня?» — подумала она, ощущая, как их взгляды буквально прижимают её к земле. Ей стало неуютно, как будто она вторглась в чужое пространство, где ей не место.

Но её взгляд скользнул дальше — и сердце сжалось ещё сильнее.

Справа, чуть поодаль, сидели Тёма и Макс. Рядом с ними находилась девушка, которую Констанция прежде никогда не видела. У неё были длинные золотистые волосы, струившиеся мягкими волнами по плечам, и одежда, напоминающая греческий хитон — белоснежная и воздушная. Она выглядела невероятно красивой, почти нереальной. Её лицо было утончённым, а светлая, безупречная кожа придавала ей вид богини.

Девушка держала Макса за руку, на губах играла мягкая и уверенная улыбка. Она что-то говорила ему, а Макс, не отрывая взгляда, слушал и едва заметно кивал. В его глазах промелькнуло что-то неуловимое. Холодность, да, но Констанция уловила там и тревогу — едва заметную, как отблеск далёкого света.

На миг в ней смешались все чувства. Часть её хотела броситься к Максу, обнять его, снова ощутить то знакомое тепло. Но стыд и страх одолели её. «После всего, что случилось... после того, как я стала такой... могу ли я вообще подойти к нему?»

Она сделала шаг вперёд, её босые ноги погрузились в мягкий песок. Но стоило ей приблизиться, как Макс поднял на неё взгляд.

Его лицо мгновенно исказилось отвращением. Этот взгляд пронзил её сердце, словно острый клинок. Она остановилась, не в силах сделать ещё один шаг.

Макс отвернулся, как будто её присутствие не стоило его внимания, словно она была ничтожной. Его лицо смягчилось, когда он посмотрел на девушку рядом, и его губы зашевелились — он что-то ей сказал. В ответ та засияла, её улыбка стала яркой, как солнечный свет, и она чуть крепче сжала его руку.

В тот момент Констанция почувствовала, как что-то внутри неё надломилось. Она стояла, будто парализованная, чувствуя, как боль разливается по всему телу. Внутри что-то кричало, звало, умоляло, но она не могла вымолвить ни слова.

Она хотела зажмуриться, чтобы не видеть их взглядов, но не могла. И с каждым мигом внутри неё росло новое чувство. Это была не только боль и обида, но и гнев.

«Почему я должна унижаться перед ними? Почему их взгляды должны меня ранить?»

Эта злость, изначально слабая искра, становилась всё ярче. Она не понимала, откуда приходит это чувство, но оно росло, вытесняя пустоту внутри неё.

Она чувствовала, как их осуждение, презрение, холодность — то, что раньше причиняло боль, — теперь превращалось в топливо для её злости. «Они считают меня чудовищем? Хорошо. Пусть так. Но я не позволю им смотреть на меня свысока».

Она сжала кулаки, почувствовав, как её дыхание становится ровнее. Боль не ушла, но она больше не была подавляющей — она превратилась в силу, в решимость.

Констанция медленно выпрямилась. Её взгляд, ещё мгновение назад полный боли, теперь был холодным, как заточенная сталь. Она больше не позволяла себе дрожать или показывать слабость.

В этот момент на балкон, возвышавшийся над амфитеатром, вышли двое.

Первым был молодой парень с тёмными, густо вьющимися волосами. Его лицо украшала глуповатая, беззаботная улыбка, не вязавшаяся с его величественным обликом. На голове сияла серебряная корона — тонкая и изящная, но от неё исходила ощутимая власть. На плечи парня была небрежно накинута лиловая накидка, украшенная сложным узором, изображающим символику Вукуба-Какиша — мифического существа, олицетворяющего гордыню и иллюзорное величие.

Рядом с ним стояла девушка. Её волосы глубокого тёмно-каштанового оттенка были аккуратно уложены, а на голове — серебряная корона, переплетённая словно паутина с изысканными завитками. Она выглядела не менее величественно, чем её спутник, но её взгляд был противоположностью его лёгкости. Вместо улыбки на лице была серьёзность, даже грозность, словно она воплощала саму власть. Её аметистовая накидка, струившаяся вдоль тела, была украшена изображением Хресвельга — древнего гигантского орла из легенд, чьи крылья, говорили, порождали ветры.

Парень сделал шаг вперёд, встал в центр балкона и, разведя руки, заговорил, словно обращаясь к старым друзьям:

— Сегодняшний день прекрасен, не правда ли, души?

Голос его был легким, чуть насмешливым, но в нём прозвучала такая сила, что амфитеатр мгновенно погрузился в тишину. Души замерли.

Парень продолжил, его слова по-прежнему звучали спокойно, но в них ощущалась ледяная насмешка:

— Сегодня мы отправляем нифина туда, где ей место.

Его взгляд упал на Констанцию. Он изучал её, словно хищник, впервые заметивший свою добычу. Блестящие, полные хитрости глаза быстро пробежались по её фигуре, будто он пытался оценить её силу, слабости, суть.

Девушка рядом с ним не сказала ни слова, но её присутствие ощущалось, как натянутая тетива лука — она была подобна тени, готовой обрушиться на любого, кто бросит ей вызов. Её грозный взгляд на мгновение скользнул по Констанции, но в нём была только холодная оценка, без насмешки.

— В лабиринт нифинов, — с наслаждением договорил он, словно смакуя каждое слово. Его голос был мягким, почти завораживающим, как шёлк, скользящий по коже, но за этой чарующей мелодичностью скрывался хищный подтекст — словно зверь играет с добычей перед ударом.

Девушка, стоявшая рядом, презрительно фыркнула. Её раздражённый взгляд метнулся к парню, полон негодования и скрытого упрёка, словно его театральность ей была невыносима.

— Констанция Блэйк, — продолжил он, голос вновь зазвучал, тягучий и сладковатый, словно мёд с ядом.

Констанция почувствовала, как раздражение закипает. Этот парень, его манеры и тон — всё в нём казалось напускным и вызывающим.

— Нифин и просто очаровательная миледи, — он слегка поклонился, словно насмехаясь, и в его глазах сверкнул хитрый огонёк. — Вы прекрасны, как звёздный луч, и поэтому, в знак особой милости, я позволю вам сказать последнее слово.

На мгновение Констанция замерла. Последнее слово? Она почувствовала, как все взгляды вновь сосредоточились на ней. Что она могла сказать? «Спасибо, что хотите убить меня?» — мелькнула мысль, и её губы искривились в кривой тени насмешки. Речь, конечно, она не готовила.

Но внезапно её осенила идея. Она хитро улыбнулась.

Констанция мгновенно поняла, кто стоит перед ней: принц и принцесса этого мира. А раз так… почему бы не воспользоваться моментом?

Она сделала шаг вперёд и, чуть опустив голову, изящно поклонилась. Её движение было одновременно насмешливым и грациозным.

— Благодарю, — начала она с лёгкой издёвкой в голосе, — как раз сочиняла речь.

Её глаза блеснули, и она подняла голову, глядя прямо на принца, словно бросая ему вызов.

— Вы правы, — продолжила она, и голос её стал тише, но в нём звучала сталь. — Я чудовище. И, конечно, я заслуживаю казни.

Она остановилась и подарила окружающим тонкую, насмешливую улыбку.

— Но не забыли ли вы, что я не просто чудовище?

Принц, услышав её слова, наклонился чуть ближе, и его лицо озарилось интересом и восхищением. Он смотрел на неё так, будто перед ним стоял редкий экспонат, который он хотел изучить до мельчайших деталей.

Принцесса нахмурилась. В её взгляде появилась тревога и настороженность — словно она чувствовала, что Констанция готовит нечто большее, чем просто последние слова.

Но Констанция не дала им времени на раздумья. Она продолжила — её голос стал уверенней, каждое слово звучало как вызов:

— Я нифин, та, что способна разрушить этот мир одним взглядом, — Констанция не знала, правда это или нет, но по реакции напуганных душ поняла: её слова могут быть не блефом. — Вы правда думаете, что так избавитесь от меня? И надолго? Боюсь вас разочаровать, но я обещаю: вы всё ещё увидите меня здесь, я вернусь в этот мир. Что тогда вы будете делать?

Парень тихо ответил так, чтобы услышала только она:

— Ну что ж, тогда я буду тебя ждать в своих покоях, — бросил принц с лёгкой усмешкой.

Он обернулся к принцессе, одарив её коротким взглядом, а затем во всеуслышание с наигранной торжественностью провозгласил:

— Ожидай своего палача, моя дорогая Констанция.

Его слова эхом разнеслись по амфитеатру, заставив всех замереть в напряжении. Принц и принцесса, не оборачиваясь, величественно удалились, оставив после себя ощущение неизбежности и тяжёлой тишины.

Констанция осталась одна.

Она остро чувствовала это: страх. Он буквально висел в воздухе вокруг неё. Души, которые ещё недавно смотрели на неё с презрением или равнодушием, теперь испуганно отворачивались, боясь встретиться с её взглядом. Констанция ощущала их трепет. Они боялись её. И это чувство, как ни странно, придавало ей сил.

Но её мысли прервались, когда из главной двери, ведущей в амфитеатр, вышел Костя. Его фигура возникла неожиданно, словно он был тенью, материализовавшейся прямо из воздуха.

Он слабо кивнул ей, и этот жест — едва заметный — всё же заставил её сердце немного успокоиться. Он здесь. Он не оставил её.

На мгновение, всего лишь на миг, её душа ощутила облегчение от этой поддержки. Но радость была недолгой.

Костя, не сказав ни слова, быстро подошёл к ней. Его лицо было холодным, безэмоциональным, словно она ничего не значила для него. Прежде чем она успела что-то сказать, он грубо схватил её за волосы. Боль пронзила её, и она вскрикнула, инстинктивно пытаясь вырваться.

Он молчал, его лицо оставалось каменным, а хватка — безжалостной. Он потащил её в сторону арки, даже не взглянув на неё. Констанция спотыкалась, её ноги волочились по песку, но он не замедлял шаг.

В её голове проносились мысли одна за другой:
«Он обманул меня… Я была глупой, доверилась ему… А теперь…»

— Костя! — её голос дрожал от боли и недоумения.

Но паника не успела перерасти в отчаяние. Едва эта мысль успела сформироваться, как с трибун донёсся шум.

Сначала прозвучал одинокий выкрик, но затем он словно получил отклик, и разросся — тишина, что царила после слов принца, взорвалась. На трибунах началась потасовка.

Крики, шум, звуки ударов. Души, до этого молчавшие, будто боясь даже дышать, теперь кричали, спорили, толкались. Кто-то поднял руку, и в воздухе блеснул меч.

Шум на трибунах усилился, переходя в оглушительный хаос. Кто-то выкрикнул:

— Он пронёс оружие!

И это стало искрой, зажёгшей пожар. Две стороны душ, разделённые ненавистью и страхом, бросились друг на друга. Казалось, сама арена оживала, захваченная бурей: воздух наполнился ударами, криками и глухими стонами.

Констанция стояла, ошеломлённая этим внезапным хаосом. Она не успела даже осознать, что происходит, как Костя, крепко схватив её за руку, поднял её. Его взгляд был сосредоточенным, лицо серьёзным, но в глазах мелькала решимость.

— Твоих рук дело? — крикнула она, перекрывая шум вокруг.

Костя не ответил сразу. Вместо этого он вытащил из кармана маленький ключ, блеснувший в его пальцах, словно крохотная звезда.

— Да, но не только моих, — коротко бросил он, глядя ей прямо в глаза. Голос его был твёрд, без тени сомнения.

Она нахмурилась, но не успела задать вопрос, когда он продолжил:

— Я сейчас сниму сукуб. Это будет больно, но недолго. Выдержишь?

Слова его ударили по ней, вернув старые воспоминания. Констанция помнила момент, когда этот проклятый ошейник, этот "сукуб", впервые надели на неё. Она помнила нестерпимую боль, как будто все её силы и воля были выжаты до последней капли. Но сейчас она была готова ко всему.

Её глаза вспыхнули решимостью, и она кивнула:

— Сними его уже.

Костя не стал медлить. Его руки быстро и уверенно поднесли ключ к замку на ошейнике. Щелчок — и раздался звук, который, казалось, заглушил все крики на арене.

В этот же миг Констанция почувствовала, как её тело будто разрывается на части. Боль была невыносимой — казалось, что каждая клетка её существа сгорает. Она вскрикнула, но это был не крик страха, а крик горячей, яростной боли, которой она не позволяла взять верх.

Но всё длилось лишь мгновение. Боль исчезла так же стремительно, как и появилась, оставив после себя опустошение. Констанция тяжело задышала — её ноги дрожали, но она устояла. А теперь она чувствовала... свободу. Оковы исчезли, и вместе с ними ушла тяжесть, сковывавшая её так долго.

Одна из душ, стоявших неподалёку, заметила, как ошейник упал. Её глаза расширились — она вскрикнула, указывая на него:

— Сукуб снят!

Эти слова пролетели по арене с ужасом, разнеслись эхом. Души, которые ещё дрались, начали оборачиваться — их взгляды обратились на Констанцию.

Костя не терял времени. Он резко схватил её за руку — хватка железная, не терпящая возражений,— и потянул вперёд, сквозь хаос и битву, что бушевали кругом. Его шаги были быстрыми, почти отчаянными, дыхание тяжёлым, но взгляд оставался сосредоточенным и уверенным.

Они приближались к арке — тёмной, зловещей, словно портал в неизвестность. Констанция пыталась собраться с мыслями, её разум всё ещё плутал в тумане боли и вопросов, но вдруг она резко обернулась.

И тогда увидела его.

Макс. Он стоял неподалёку, недвижимый, будто застывший во времени. Его фигура чётко выделялась на фоне бушующего хаоса, но больше всего её поразил его взгляд. Эти глаза... В них было сожаление, боль — и что-то ещё, чего она не могла понять. Недоверие.

Он смотрел на неё так, будто она предала его. Будто была виновата во всём, что происходило вокруг. Будто её выборы разрушили всё.

«Почему?» — этот вопрос промчался в её голове, словно гром. Он не сказал ни слова, но молчание было громче любого крика. Этот взгляд — этот упрёк — пронзил её, как нож. Почему он так смотрит? Почему он видит в ней только предательство? Она не понимала.

Но у неё не было времени разобраться.

Костя, не сказав ни слова, рванул её за собой, и они прыгнули в арку. Его хватка была железной, её ноги едва успевали отрываться от земли.

В тот момент, когда её тело пересекло границу арки, всё вокруг изменилось. Констанция даже не успела осознать, что происходит. Мир, полный криков, света и звуков, исчез, будто его стёрли одним движением кисти.

И вдруг всё погрузилось в бесконечную, густую тьму.