Кровь на снегу

# Глава 2: Кровь на снегу

Артём стоял над неподвижным телом девочки и чувствовал, как внутри него борются два человека.

Первый — тот, кем он был три года назад. Отец. Человек, который инстинктивно бросался на помощь, который не мог пройти мимо чужой боли, который видел в каждом ребёнке свою Полину. Этот человек уже тянулся к девочке, уже проверял пульс, уже планировал, как дотащить её до избы, чем обработать раны, как спасти.

Второй — тот, кем он стал. Отшельник. Человек, который научился не задавать вопросов, не искать ответов, не впускать мир в свою жизнь. Который знал: любая связь — это боль, любая привязанность — это потеря, любое участие — это начало конца твоего покоя.

Этот человек шептал: отойди. Это не твоё дело. Ты ушёл от людей. Ты выбрал одиночество. Если ты поможешь ей, мир вернётся. И он заберёт у тебя всё снова.

Артём опустился на колени рядом с девочкой.

Первый человек победил. Как всегда побеждал, проклятый идиот.

Он перевернул её на спину, осторожно, придерживая голову. Лицо было бледным, почти серым, губы синеватые. Дышала — он видел, как слабо вздымается грудь под разорванной курткой. Пульс на шее — частый, слабый, но есть.

Жива.

Пока.

Артём быстро осмотрел её. Руки в крови — царапины, глубокие, как от когтей. Куртка разорвана на спине — там тоже кровь, но запёкшаяся, старая. Джинсы изодраны на коленях. Кроссовки — городские, лёгкие, совершенно неподходящие для гор — развалились, подошва одного болталась на честном слове.

Она прошла долгий путь. Очень долгий. И бежала. От чего-то.

Он поднял её на руки — лёгкая, как пух, килограммов тридцать, не больше. Истощённая. Сколько она не ела?

Артём закинул ружьё на плечо, прижал девочку к груди и пошёл обратно к избе. Быстро, но осторожно, выбирая каждый шаг, чтобы не споткнуться, не уронить её. Туман цеплялся за лицо мокрыми пальцами, лез в глаза, в рот. Видимость была паршивой, но тропу он знал наизусть.

Голова девочки болталась на его руке. Волосы пахли грязью, страхом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным запахом, который Артём не мог опознать. Гниль? Инфекция?

Двадцать минут подъёма показались вечностью. Когда изба возникла из тумана, он почувствовал облегчение — иррациональное, глупое, но настоящее. Дом. Безопасность. Здесь он контролировал ситуацию.

Он толкнул дверь ногой, внёс девочку внутрь, положил на топчан. В избе было тепло — печь ещё держала жар. Артём быстро подбросил дров, раздул огонь посильнее. Нужно было тепло. Много тепла. Переохлаждение убивает быстрее, чем раны.

Потом вернулся к девочке, начал раздевать её.

Куртка — в мусор, она всё равно никуда не годилась. Футболка под ней — тоже изодрана, в пятнах крови и грязи. Он стянул её через голову, стараясь не причинять боли, хотя девочка всё равно не реагировала.

Тело было покрыто синяками, царапинами, ссадинами. На спине — четыре глубокие борозды, идущие от левого плеча к правому боку. Когти. Определённо когти. Но какого размера должен быть зверь, чтобы оставить такие следы?

Артём сглотнул. Раны были страшными, но не смертельными. Не задели ничего жизненно важного — повезло. Или девочка увернулась в последний момент.

Он принёс воду — тёплую, из котелка на печи — и чистую тряпку. Начал промывать раны. Медленно, осторожно, смывая запёкшуюся кровь, грязь, что-то похожее на древесную труху. Девочка дёрнулась пару раз, застонала, но не проснулась.

Царапины на руках были неглубокими — скорее, защитные раны. Она закрывалась руками, когда её атаковали. Молодец, девочка. Умная.

После того, как раны были очищены, Артём достал аптечку — большой металлический ящик, который он пополнял в последний раз два года назад, когда спускался в заброшенный посёлок. Там, в разграбленной аптеке, он набрал всё, что мог унести: бинты, йод, перекись, антибиотики, обезболивающее.

Он обработал раны перекисью — она шипела и пенилась, выгоняя грязь. Потом йодом по краям. Потом наложил повязки — на спину, на руки, на колени. Работал быстро, чётко, как учили на курсах первой помощи, которые он проходил когда-то, в другой жизни.

Когда закончил, накрыл девочку одеялом — толстым, шерстяным, которое сам выткал из козьей шерсти прошлой зимой. Проверил пульс ещё раз — стабильный, дыхание ровнее.

Она выживет.

Наверное.

Артём сел на лавку напротив топчана, положил ружьё на колени и позволил себе выдохнуть.

Только сейчас, когда адреналин начал отступать, он понял, как устал. Руки дрожали — мелко, почти незаметно, но он чувствовал. Сердце колотилось. Во рту было сухо.

Он смотрел на девочку и пытался понять: что, чёрт возьми, происходит?

Откуда она взялась? Ближайший населённый пункт — посёлок Светлый — в двадцати километрах вниз по долине. Артём был там год назад, когда спускался за припасами. Посёлок был живой — человек триста жителей, школа, магазин, клуб. Дети бегали по улицам, старики сидели на лавочках.

Неужели она оттуда? Но зачем ребёнку идти в горы, да ещё осенью, когда любой местный знает — в горы не ходят без подготовки и не в одиночку?

И эти раны. От чего они?

Медведь? Но медведи не атакуют без причины, тем более не гоняются за детьми по лесу. Рысь? Слишком большие следы когтей. Росомаха? Может быть, но росомахи редкость в этих краях.

Артём встал, подошёл к окну. Туман начал рассеиваться — сквозь белую пелену пробивалось солнце, бледное и холодное. Он посмотрел на лес внизу, на горы вдали, на небо.

Всё выглядело как обычно. Мир был на месте. Горы стояли, где стояли. Лес молчал, как молчал.

Но что-то изменилось. Он чувствовал это костями, нутром, той животной частью мозга, которая отвечала за выживание.

Опасность.

Она пришла в его горы.

Артём вернулся к лавке, взял ружьё, проверил патроны. Две картечи в стволах. Ещё двенадцать патронов в патронташе на поясе. Достаточно, чтобы убить всё, что движется в радиусе пятидесяти метров.

Он надеялся, что этого хватит.

---

Девочка проснулась через три часа.

Артём как раз чистил картошку для супа — последние клубни из погреба, который он выкопал за избой. Картошку он вырастил сам, на маленьком огороде, который разбил на южном склоне, где больше солнца. Урожай был скромным, но честным.

Он услышал, как она заворочалась, застонала. Отложил нож, вытер руки о штаны, подошёл к топчану.

Глаза девочки были открыты — большие, карие, напуганные. Она смотрела на потолок, не моргая, как будто пыталась понять, где находится.

— Тихо, — сказал Артём. Голос прозвучал хрипло — он не разговаривал вслух несколько дней, и связки отвыкли. — Ты в безопасности.

Девочка дёрнулась, попыталась сесть, охнула от боли и упала обратно на подушку.

— Не двигайся, — Артём присел рядом, положил руку ей на плечо — осторожно, чтобы не напугать ещё больше. — У тебя раны. Нужно лежать.

Она смотрела на него, и в её взгляде был чистый, первобытный ужас. Такой взгляд бывает у загнанного зверя, у человека, который видел смерть слишком близко.

— Кто... кто вы? — прошептала она. Голос был слабым, надтреснутым, как будто она кричала долго и сорвала горло.

— Меня зовут Артём, — он говорил медленно, спокойно, как говорят с испуганными животными. — Я лесник. Живу здесь. Ты упала рядом с ручьём, я нашёл тебя и принёс сюда. Как тебя зовут?

Она молчала, глядя на него. Потом губы дрогнули:

— Маша.

— Маша, — повторил Артём. — Хорошо. Маша, я обработал твои раны и наложил повязки. Тебе нужно пить и есть. Можешь?

Она кивнула — едва заметно.

Артём принёс кружку с тёплым отваром трав — ромашка, зверобой, чабрец. Помог ей сесть, подложив под спину подушку. Маша охнула, когда раны на спине потревожило движение, но стиснула зубы и не закричала.

Сильная девочка.

Она пила маленькими глотками, жадно, как будто не пила несколько дней. Может, так и было.

— Медленнее, — Артём забрал кружку. — Слишком быстро — стошнит.

Маша кивнула, утёрла рот рукой. Руки тряслись.

— Где я? — спросила она.

— В горах. На склоне Безымянной. В двадцати километрах от посёлка Светлый. Ты оттуда?

Она вздрогнула при упоминании посёлка. Глаза наполнились слезами.

— Они... они все... — голос сорвался.

Артём почувствовал, как внутри что-то сжалось. Он знал этот тон. Тон человека, который потерял всё.

— Маша, — он заговорил тверже, — что случилось? Откуда ты пришла? Где твои родители?

Слезы потекли по её щекам — медленно, беззвучно. Она не всхлипывала, не рыдала, просто плакала, как плачут те, у кого не осталось сил на горе.

— Мама мертва, — прошептала она. — Папа мертв. Все мертвы.

Артём замер.

— Что ты имеешь в виду — все?

— Все, — она смотрела на него пустыми глазами. — Весь посёлок. Весь город. Все люди. Они пришли... и убили всех.

Сердце Артёма пропустило удар.

— Кто пришёл?

Маша открыла рот, но не смогла произнести слово. Только задрожала всем телом, и зубы застучали.

— Маша, — Артём взял её за руки — холодные, ледяные. — Кто пришёл? Кто убил людей?

— Монстры, — выдохнула она. — Чудовища. Они... они не люди. Они... они едят людей.

Артём отпустил её руки, отшатнулся.

Бред. Это бред. У девочки жар, галлюцинации, травма. Она не знает, что говорит.

Но он вспомнил раны на её спине. Когти. Слишком большие для любого зверя, которого он знал.

— Маша, — он заставил себя говорить ровно, — когда это случилось? Когда пришли... эти существа?

Она думала, напрягая лоб. Потом сказала:

— Не знаю. Давно. Очень давно. Мама говорила... год. Год назад они пришли.

Год.

Артём почувствовал, как земля уходит из-под ног.

Год назад. Год, который он провёл в горах, в полной изоляции, не зная, что творится в мире. Год, который он считал самым спокойным в своей жизни.

— Маша, — он схватил её за плечи, встряхнул — не сильно, но настойчиво. — Объясни мне. По порядку. Что случилось год назад?

Она вздрогнула, но заговорила — торопливо, сбивчиво, перескакивая с мысли на мысль, как говорят люди в шоке.

— Год назад... мы услышали по радио... что в городах болезнь. Страшная болезнь. Люди умирают. Потом... потом радио замолчало. Совсем. Мы думали, электричество отключили. Но электричество не вернулось. Никогда. Потом... потом пришли люди из города. Беженцы. Они рассказывали... что там всё рухнуло. Государство пало. Армия... армия воюет с чем-то. Но они не говорили с чем. Только плакали. Потом... потом эти люди тоже заболели. И умерли. Или... или превратились.

— Превратились? — Артём чувствовал, как холод ползёт по спине. — Во что превратились?

Маша закрыла глаза, сжала кулаки.

— В монстров. В чудовищ. Они... они меняются. Кожа трескается, кости ломаются, вырастают... когти, зубы. Они... они становятся животными. Но не животными. Хуже. Они... они сохраняют разум. Немного. Они помнят, кто они были. Но не могут остановиться. Они... голодные. Всегда голодные.

Артём слушал, и внутри росла тёмная, ледяная уверенность: она не бредит. Это правда.

— Что было дальше? — спросил он.

— Мы заперлись в школе, — Маша открыла глаза, посмотрела в стену, как будто видела там картины прошлого. — Все, кто выжил. Пятьдесят человек. Может, шестьдесят. Дети, взрослые, старики. Мы думали... если переждём... может, армия придёт. Или... или болезнь пройдёт. Но армия не пришла. А они... они научились охотиться. Стаями. Они окружили школу. Сначала... сначала они просто выли по ночам. Потом начали нападать. Стены не выдержали. Они... они вошли. И...

Голос её сорвался. Она замолчала, дрожа.

Артём не стал давить. Он и так понял, что было дальше.

— Как ты сбежала? — спросил он тихо.

— Мама, — прошептала Маша. — Мама спрятала меня в подвале. Сказала... сказала бежать в горы. Что там безопасно. Что звери боятся высоты. Она... она осталась. Чтобы они не нашли меня. Я слышала... как она кричала.

Слёзы снова потекли по её лицу.

— Я бежала. Два дня. Они гнались за мной. Но я... я быстрая. Я убегала. Потом... потом я не помню. Только лес. И туман. И вас.

Артём сидел, переваривая услышанное. В голове был хаос, обрывки мыслей, которые не складывались в картину.

Апокалипсис. Конец света. Пандемия, превращающая людей в чудовищ.

И он ничего не знал. Целый год он жил в неведении, в своих горах, в своей изоляции, пока мир рушился внизу.

— Маша, — он заставил себя сосредоточиться. — Ты говоришь, что это было год назад. Но ты... ты выглядишь так, будто бежала недавно. Неужели ты целый год пряталась в школе?

Она кивнула.

— Мы... мы выживали. Запасы еды, вода из колодца. Иногда... иногда кто-то выходил за припасами. Не всегда возвращались. Но мы... мы держались. До... до трёх дней назад.

Три дня назад.

Значит, три дня назад школа пала. И эта девочка бежала через лес, раненная, голодная, одна.

Артём почувствовал, как внутри что-то ломается. Та стена, которую он строил три года, стена между ним и миром, дала трещину.

— Маша, — он положил руку ей на голову, погладил по волосам — осторожно, как когда-то гладил Полину. — Ты в безопасности. Здесь, в горах, ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду. Понимаешь?

Она посмотрела на него — долго, изучающе. Потом кивнула.

— Спасибо, — прошептала она.

— Теперь спи, — Артём поправил одеяло. — Тебе нужен сон. Я буду рядом.

Маша закрыла глаза. Через минуту дыхание её стало ровным, глубоким.

Артём встал, отошёл к окну. Туман рассеялся окончательно. Солнце стояло в зените — бледное осеннее солнце, которое грело плохо и обещало скорую зиму.

Он смотрел на лес внизу, на горы вокруг, на небо над головой.

Год назад мир кончился. А он даже не заметил.

Потому что бежал. Потому что прятался. Потому что не хотел знать.

Но теперь мир вернулся. В лице маленькой девочки с ранами на спине и ужасом в глазах.

И Артём понял: бегство кончилось.

Он взял ружьё, проверил патроны ещё раз. Потом надел куртку, вышел на улицу.

Ему нужно было увидеть всё своими глазами.

Ему нужно было спуститься в посёлок Светлый.

И узнать правду.

---

Артём вернулся в избу через час. Он не ходил в посёлок — не сегодня. Слишком далеко, слишком опасно, если девочка права и там действительно бродят твари.

Вместо этого он обошёл периметр вокруг избы — километра на два в каждую сторону. Проверил капканы, осмотрел следы.

И нашёл.

На мягкой земле у ручья, там, где он поднял Машу, были отпечатки. Много отпечатков.

Следы лап. Огромных лап, с когтями длиной в палец. Следы шли из леса, к тому месту, где он нашёл девочку, а потом обратно в лес.

Они гнались за ней. Почти догнали. Но что-то остановило их — туман? Вода? Или просто потеряли след?

Артём присел на корточки, изучая отпечатки. Пять пальцев с когтями. Похоже на медвежьи, но не совсем. Слишком человеческие. Слишком неправильные.

Он провёл пальцем по краю следа. Земля была влажной, рыхлой. След свежий. Несколько часов от роду.

Значит, они были здесь утром.

Когда он нашёл Машу.

Они могли быть рядом. В тумане. В нескольких метрах.

А он их не видел.

Артём выпрямился, огляделся. Лес был тихим, спокойным. Птицы молчали. Ветра не было.

Слишком тихо.

Он вернулся в избу быстрым шагом, запер дверь на засов — мощный деревянный брус, который сам вырезал из дуба. Проверил окна — ставни закрыты, щели законопачены. Поставил ружьё у двери, в пределах досягаемости.

Маша спала, свернувшись под одеялом. Лицо её было спокойным во сне, почти мирным. Только иногда она вздрагивала и что-то бормотала — слова, которые Артём не разбирал.

Он сел на лавку, положил руки на колени и позволил себе думать.

Итак. Факты.

Год назад началась какая-то пандемия. Она превращала людей в чудовищ. Государство рухнуло. Цивилизация пала. Выжившие прячутся в укреплённых местах — школах, базах, может, бункерах.

Но монстры — умные. Они охотятся стаями. Они осаждают убежища. И они побеждают.

Посёлок Светлый пал три дня назад. Что там сейчас? Руины? Трупы? Или там уже ничего нет, кроме тварей?

Артём сжал кулаки. Ему нужна была информация. Нужно было знать, что творится в мире. Есть ли ещё люди? Есть ли надежда?

Радио. У него было радио — старый советский приёмник "Океан", найденный в заброшенной сторожке. Он не включал его три года — зачем? Но оно должно работать. Батарейки кончились, но Артём мог подключить его к самодельной динамо-машине, которую собрал для зарядки фонаря.

Он встал, достал приёмник из шкафа — тяжёлый, в потёртом кожаном чехле. Подключил к динамо, начал крутить ручку. Динамо загудела, приёмник ожил — индикатор замигал.

Артём покрутил ручку настройки, ловя волны.

Шипение. Треск. Пустота.

Он крутил медленно, по всему диапазону — коротковолновые, средневолновые, длинноволновые частоты.

Шипение. Треск. Пустота.

Ни одной станции. Ни одного голоса.

Он переключился на FM-диапазон. Там всегда были радиостанции — местные, краевые, федеральные.

Шипение. Треск. Пустота.

Артём чувствовал, как внутри растёт холод.

Ни одной станции. Вообще ни одной.

Как будто мир замолчал.

Он продолжал крутить ручку, почти автоматически, не надеясь уже услышать что-то.

И вдруг — голос.

Слабый, далёкий, искажённый помехами, но голос.

Мужской голос, говоривший по-русски.

Артём замер, прильнул к приёмнику.

"...повторяю... это автоматическая трансляция... если вы слышите это сообщение, значит, вы выжили... направляйтесь в безопасные зоны... повторяю... безопасные зоны находятся в горных районах, на высоте выше тысячи пятисот метров... заражённые избегают высоты... повторяю..."

Сигнал пропал. Артём крутил ручку, пытаясь поймать его снова.

Нашёл.

"...не доверяйте никому из долин... заражение передаётся через кровь и слюну... инкубационный период — от двенадцати часов до трёх суток... симптомы: жар, галлюцинации, агрессия, мутация тканей... лечения нет... повторяю, лечения нет... если вы укушены, изолируйте себя... не подвергайте риску других..."

Голос был механическим, бесстрастным. Запись. Автоматическая трансляция, повторяющаяся в эфире неизвестно сколько времени.

Артём слушал, чувствуя, как реальность рушится вокруг него.

"...последнее сообщение от центрального командования... дата передачи: пятнадцатое октября... год назад... повторяю, год назад... если вы слышите это, значит, связь не восстановлена... значит, мы проиграли... но вы выжили... продолжайте выживать... ищите других... объединяйтесь... человечество не должно погибнуть... повторяю..."

Сигнал снова пропал.

Артём выключил приёмник. Сидел, глядя в стену.

Пятнадцатое октября. Год назад.

Последнее сообщение правительства. Последний крик цивилизации перед падением.

А потом — тишина.

Год тишины.

И он, Артём Коршунов, бывший лесник, бывший отец, бывший человек, провёл этот год в горах, не зная, что внизу умирает мир.

Он засмеялся — тихо, почти беззвучно. Смех был горьким, как полынь.

Ирония. Вселенская ирония.

Он сбежал от мира, потому что мир причинил ему боль.

И мир умер, пока он прятался.

А теперь к нему пришла девочка. Раненая, напуганная, потерявшая всё.

И он должен был решить: что делать дальше?

Артём встал, подошёл к окну. Солнце клонилось к закату — дни стали короткими, ночи длинными. Ещё пару часов света, потом темнота.

А в темноте, если верить Маше, выходят охотиться монстры.

Он проверил засовы на двери ещё раз. Закрыл ставни на окнах — тяжёлые деревянные створки, которые могли выдержать натиск медведя. Выдержат ли они натиск чего-то худшего?

Потом достал все патроны, которые у него были, и разложил на столе.

Двенадцать штук дроби. Восемь картечи. Пять пуль для старой винтовки Мосина, которую он нашёл в заброшенном доме и отреставрировал. Итого двадцать пять выстрелов.

Мало. Очень мало, если придётся обороняться от стаи.

Но больше не было.

Артём зарядил двустволку картечью, винтовку — пулей. Положил оружие рядом с дверью. Остальные патроны сложил в карманы куртки.

Потом взял топор — тяжёлый, с длинной рукоятью, заточенный до бритвенной остроты. Если патроны кончатся, останется топор.

А если и топор не поможет... тогда ничто не поможет.

Он вернулся к столу, закончил чистить картошку. Нарезал её кубиками, бросил в котелок с водой, добавил вяленого мяса, соли, сушёных трав. Повесил котелок над огнём в печи.

Суп. Простой, грубый, но сытный. Маше нужна еда. Ей нужны силы.

Пока суп варился, Артём сел и заставил себя думать рационально.

Итак. У него есть девочка. Раненая, истощённая, травмированная. Его ответственность теперь.

У него есть изба. Крепкая, тёплая, с запасами еды на зиму. Безопасная. Пока.

У него есть горы. Высота. Которая, согласно радиосообщению, защищает от заражённых.

Но надолго ли?

Зима придёт через месяц. Снег завалит тропы. Охота станет невозможной. Они будут заперты здесь до весны. Вдвоём. С ограниченными запасами.

Сможет ли он прокормить двоих?

Артём прикинул в уме. Картошка — мешок, килограммов сорок. Мясо вяленое — килограммов двадцать. Крупы — овёс, гречка — ещё килограммов пятнадцать. Грибы сушёные, ягоды, орехи кедровые. Мёд — три литра. Мука — килограммов десять.

На одного — хватило бы до весны с запасом. На двоих — впритык. Без излишеств. На грани голода.

Но можно.

Если охота будет удачной — зайцы, куропатки, может, косуля забредёт — то можно.

Вопрос не в еде. Вопрос в том, что будет весной.

Когда снег растает. Когда тропы откроются.

Что тогда?

Спускаться вниз? Искать других выживших? Пытаться найти эти "безопасные зоны", о которых говорило радио?

Или остаться здесь? В горах? Построить жизнь на этом склоне? Вдвоём?

Артём не знал ответа.

Он посмотрел на Машу. Она спала, уткнувшись лицом в подушку, обняв одеяло. Во сне она выглядела ещё меньше, ещё беззащитнее.

Десять лет. Полина было восемь, когда она умерла. Ещё два года — и она была бы как Маша.

Артём закрыл глаза, прогоняя воспоминания. Не сейчас. Сейчас не время для боли. Сейчас время для решений.

Он открыл глаза, встал, подошёл к полке, где стояли его немногочисленные книги. Достал одну — толстую тетрадь в кожаном переплёте. Его дневник.

Три года он вёл записи. Каждый день — несколько строк. О погоде, об охоте, о работе. Сухие, скупые записи человека, которому не с кем было разговаривать.

Последняя запись датирована вчерашним днём: "Туман. Птицы молчат. Зима близко."

Артём взял карандаш — огрызок, стёршийся почти до основания — и написал новую запись:

"10 октября. Нашёл девочку. Раненая. Говорит, что год назад мир рухнул. Пандемия. Люди превращаются в монстров. Не знаю, верить ли. Но радио молчит. Все станции мертвы. Кроме одной — запись годичной давности. 'Поднимайтесь в горы'. Может, она права.

Если она права, значит, я больше не один.

И я больше не могу прятаться."

Он закрыл дневник, положил обратно на полку.

Суп закипел. Артём снял котелок с огня, налил в миску, подул, остужая. Потом подошёл к Маше, тронул её за плечо — осторожно.

— Маша. Проснись. Нужно поесть.

Она открыла глаза — мутные, спутанные от сна. Посмотрела на него, не узнавая. Потом память вернулась, и в глазах появился страх.

— Тихо, — Артём показал миску. — Суп. Горячий. Будешь?

Маша села — медленно, морщась от боли. Кивнула.

Артём дал ей миску, ложку. Она ела жадно, обжигаясь, но не останавливаясь. Похлёбка исчезала со скоростью света.

— Медленнее, — повторил Артём. — Желудок отвык. Слишком быстро — вырвет.

Маша замедлилась, но продолжала есть. Когда миска опустела, она посмотрела на него с надеждой.

— Ещё можно?

Артём налил ей ещё — половину миски. Не больше. Первый день после голодания — осторожность.

Пока она ела, он задал вопрос, который не давал ему покоя:

— Маша, эти существа... те, что гнались за тобой. Как они выглядели?

Ложка замерла на полпути ко рту. Маша побледнела.

— Я... я не хочу вспоминать.

— Я понимаю, — Артём говорил мягко, но настойчиво. — Но мне нужно знать. Если они придут сюда, мне нужно быть готовым. Пожалуйста.

Маша опустила ложку. Смотрела в миску, как будто там были ответы.

— Они... они были людьми, — прошептала она. — Раньше. Я некоторых узнавала. Иван Петрович, учитель математики. Тётя Надя из магазина. Витька из моего класса. Но... они изменились.

Она замолчала. Артём ждал.

— Кожа у них... серая. Сухая, как кора. Трескается. Из трещин... что-то растёт. Костяные шипы. Когти. Зубы становятся длинными, острыми. Глаза... глаза становятся жёлтыми. Светятся в темноте.

Она вздрогнула.

— Они ходят на четвереньках. Как звери. Но могут вставать. Когда хотят. Они... они быстрые. Очень быстрые. И сильные. Я видела, как один разорвал дверь голыми руками. Железную дверь.

Артём слушал, и картина складывалась в голове. Мутанты. Классические мутанты из фильмов ужасов, которые он смотрел в молодости. Только настоящие.

— Они охотятся стаями? — спросил он.

Маша кивнула.

— По ночам. Днём... днём они прячутся. В тени. В зданиях. Они не любят свет. Солнце делает их слабее.

Хорошо. Это было хорошо. Ночные хищники. Значит, день — безопасное время.

— А как они выслеживают добычу? По запаху?

— Не знаю, — Маша нахмурилась. — Но они... они слышат очень хорошо. Я видела, как один повернул голову, когда кто-то в школе уронил ложку. За три этажа и две двери.

Слух. Острый слух. Значит, тишина — их союзник.

— Маша, — Артём наклонился ближе. — Они преследовали тебя до самых гор. Почему остановились? Почему не пошли дальше?

Она подумала.

— Не знаю. Может... может, они боятся высоты? Или... или просто потеряли след. Был туман. Очень густой. Я ничего не видела. Может, и они не видели.

Туман. Или высота. А может, и то, и другое.

Артём вспомнил сообщение по радио: "Заражённые избегают высоты". Значит, в горах безопаснее. Но насколько?

— Ещё вопрос, — он выдержал паузу. — Ты говорила, что некоторых узнавала. Значит, они превратились недавно? Или... сколько времени проходит от заражения до превращения?

— Радио говорило... двенадцать часов. Может, три дня. Зависит от человека.

Быстро. Очень быстро.

— И как заражаются? Укус?

Маша кивнула.

— Укус. Царапина. Если кровь попадёт в кровь. Или слюна. Мама говорила... что это как бешенство. Только хуже.

Артём машинально посмотрел на раны Маши. Царапины на руках, борозды на спине.

— Маша, — он заставил себя спросить. — Тебя кусали? Или только царапали?

Она посмотрела на свои руки. Потом на него. В глазах появился ужас — новый, осознанный.

— Я... я не знаю. Всё так быстро было. Я бежала, они гнались, я упала, кто-то царапнул меня... я не помню... не помню, кусали или нет...

Голос её дрожал, становился выше.

— Я... я могла заразиться? Я... я превращусь?

Артём взял её за руки — крепко, уверенно.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Не превратишься. Слышишь? Три дня прошло с тех пор, как ты сбежала. Три дня. Если бы ты была заражена, уже бы началась лихорадка. А у тебя её нет. Я проверял температуру, когда обрабатывал раны. Ты чистая.

Это была ложь. Он не проверял температуру. Но Маше нужна была уверенность, не правда.

Девочка смотрела на него, ища в глазах ложь. Не нашла. Или не хотела найти.

— Правда? — прошептала она.

— Правда, — солгал Артём. — Ты в порядке. Ты выжила. И продолжишь выживать.

Маша медленно кивнула. Напряжение в плечах спало.

— Спасибо, — выдохнула она.

Артём отпустил её руки, встал.

— Допивай суп. Потом спать. Завтра начнётся новая жизнь.

Маша послушно доела, отдала ему миску. Легла обратно, натянула одеяло до подбородка.

— Артём, — позвала она тихо.

— Да?

— А вы... вы не бросите меня? Правда?

Артём повернулся к ней. Посмотрел в эти большие, испуганные глаза.

И понял, что уже не может сказать "нет".

— Не брошу, — сказал он. — Обещаю.

Маша улыбнулась — слабо, но искренне. Первая улыбка, которую он видел на её лице.

— Спокойной ночи, — прошептала она.

— Спокойной ночи, Маша.

Она закрыла глаза и через минуту уже спала.

Артём погасил керосиновую лампу — экономия, керосина оставалось мало. Оставил только печь, в которой тлели угли, отбрасывая красноватый свет на стены.

Сел на лавку у двери, положил ружьё на колени.

И стал ждать.

Ночь пришла быстро. За окнами стало темно — кромешно, абсолютно темно, как бывает в горах, где нет фонарей, нет городов, нет света цивилизации.

Только звёзды. Холодные, далёкие, равнодушные.

Артём сидел в темноте и слушал.

Ветер поднялся — тихий, шелестящий в кронах деревьев. Где-то вдали ухнула сова. Потом ещё раз. Потом замолчала.

Тишина.

Артём сидел, не шевелясь. Пальцы на спусковых крючках ружья. Глаза привыкли к темноте, но видели только силуэты — печь, стол, топчан, где спала Маша.

Час прошёл. Два.

Ничего.

Может, они не придут. Может, действительно потеряли след. Может, горы их отпугнули.

А может...

Хруст.

Тихий, осторожный. Ветка, сломанная чьим-то весом.

Артём замер. Сердце ударило чаще, но он заставил дыхание остаться ровным.

Ещё хруст. Ближе.

Что-то двигалось в лесу. Что-то большое.

Артём медленно встал, подошёл к окну. Приоткрыл ставню на щёлочку, глянул наружу.

Лес был чёрным. Звёзды светили, но их свет не пробивался сквозь кроны.

Но там, внизу, между деревьями... что-то двигалось.

Тени. Несколько теней. Крадущиеся, низкие, быстрые.

И глаза.

Жёлтые глаза, светящиеся в темноте.

Пять пар. Нет, шесть.

Они поднимались по склону. К избе.

Артём закрыл ставню, отошёл от окна. Пульс стучал в ушах, но голова оставалась холодной.

Они пришли.

Он подошёл к Маше, тронул её за плечо. Она проснулась мгновенно, с коротким вскриком.

— Тихо, — прошипел Артём. — Они здесь. Не издавай ни звука. Понимаешь?

Маша кивнула — резко, испуганно. Села на топчане, прижав колени к груди.

Артём вернулся к двери. Взял ружьё. Проверил засов — держится.

Снаружи стало тихо.

Слишком тихо.

Они окружили избу. Он знал это, чувствовал.

Секунды тянулись как часы.

И тут — царапанье.

Когти скребли по дереву. По стенам избы. По ставням окон.

Не сильно. Не ломая. Просто... проверяя.

Ищут слабое место, понял Артём. Умные. Слишком умные.

Царапанье прекратилось.

Тишина.

Потом — стук. В дверь.

Три удара. Размеренные. Почти человеческие.

Артём почувствовал, как волосы встали дыбом на затылке.

Они стучат. Как люди.

Ещё три удара.

Потом — голос.

— Открой...

Хриплый, надтреснутый, искажённый, но голос. Человеческий голос.

— Открой... дверь...

Артём не дышал.

— Маша... там... мы знаем... чуем...

Маша на топчане закрыла рот руками, давясь беззвучным криком.

— Отдай... девочку... уйдём... обещаем...

Ложь. Очевидная ложь. Но факт, что они говорили, что они помнили слова, что они пытались манипулировать...

Это было хуже любых когтей.

— Отдай!

Голос взорвался рёвом — нечеловеческим, диким.

И твари бросились на дверь.

Удары. Мощные, тяжёлые. Дверь затряслась, засов заскрипел.

Артём вскинул ружьё, прицелился в дверь. Палец на спуске.

Бах! Бах!

Удары по двери. Дерево трещало, но держалось.

Потом удары прекратились.

Тишина.

И царапанье. На крыше.

Они лезут на крышу.

Артём посмотрел вверх. Потолок был крепким — бревна, глина, дерн. Но если они начнут разбирать...

Топот по крыше. Рычание. Вой.

Потом — тишина.

Артём стоял, не опуская ружья, весь во внимании.

Минута. Две. Пять.

Тишина.

Они ушли?

Он подождал ещё. Десять минут. Пятнадцать.

Тишина.

Осторожно подошёл к окну, приоткрыл ставню.

Лес был пуст. Теней не было. Жёлтых глаз — тоже.

Ушли.

Артём выдохнул, опустил ружьё. Руки дрожали — реакция, адреналин.

Он обернулся к Маше. Она сидела на топчане, белая как полотно, с огромными глазами.

— Они ушли, — сказал он. — Всё хорошо.

— Они... они придут завтра? — прошептала она.

Артём не солгал.

— Не знаю. Может быть.

Маша кивнула. Легла обратно, натянула одеяло. Но глаза не закрывала.

Артём вернулся на лавку у двери. Сел. Положил ружьё на колени.

И понял: сна сегодня не будет.

Ни для него. Ни для Маши.

Они будут сидеть в темноте и ждать рассвета.

Как будут сидеть и ждать каждую ночь теперь.

Потому что мир изменился.

И спокойствия больше не существовало.

---

Рассвет пришёл медленно, неохотно. Серый свет просочился сквозь щели в ставнях, и Артём понял: ночь кончилась.

Они пережили первую ночь.

Он встал — затёкшие ноги, больная спина — и открыл ставни.

Свет ударил в глаза. Он зажмурился, потом посмотрел на лес.

Обычный лес. Мирный. Тихий. Птицы снова пели — осторожно, тихо, но пели.

Только у двери, на земле, были следы.

Глубокие царапины в дереве двери. Следы когтей на земле вокруг избы. И пятна — тёмные, красно-коричневые.

Кровь.

Чья? Их собственная? Или чья-то ещё?

Артём вышел наружу, осмотрелся. Следы вели обратно в лес, вниз по склону.

Они ушли с рассветом. Как и говорила Маша.

Он вернулся в избу. Маша сидела на топчане, обняв колени.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе, — прошептала она.

Артём подбросил дров в печь, поставил чайник.

— Сегодня у нас много работы, — сказал он. — Нужно укреплять избу. Если они вернутся — а они вернутся — я хочу быть готовым.

Маша кивнула.

— Я помогу.

— Хорошая девочка, — Артём почти улыбнулся. — Позавтракаем, потом начнём.

Они ели молча — остатки супа, подогретые на печи. Маша ела медленно, задумчиво.

Потом спросила:

— Артём, а что мы будем делать? Я имею в виду... дальше? Будем сидеть здесь всю зиму?

Артём отложил ложку.

— Не знаю, — ответил он честно. — Пока не знаю. Сначала нужно пережить эту зиму. А там... посмотрим.

— А если есть другие? Другие люди? В горах?

— Может быть, — Артём вспомнил радиосообщение. "Безопасные зоны в горных районах". — Весной поищем. Сейчас слишком опасно. Снег скоро ляжет. Не время для путешествий.

Маша кивнула, соглашаясь.

Они доели, и Артём встал.

— Пошли. Покажу, что нужно делать.

Они вышли наружу. Утро было холодным, свежим. Иней покрывал траву серебром.

Артём показал Маше вокруг избы — лес, склон, ручей внизу, горы вокруг.

— Здесь мы будем жить, — сказал он. — Это наш дом теперь. И мы сделаем его крепостью.

Маша посмотрела на него — долго, серьёзно.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Давайте сделаем.

И Артём понял: они справятся.

Может быть.

---

**КОНЕЦ ГЛАВЫ 2**