Глава 1. Гора Саньцин
Говорят, в бескрайнем подлунном мире сокрыто несметное множество сакральных пиков. Там, где моря спокойны, а реки чисты, то и дело являются знамения небожителей, и потому в народе издревле процветает жажда познания Пути.
Среди всех земель своим величием выделяются две: Шу и Юйчжан.
Юйчжан — край благодатный, средоточие небесных сокровищ и выдающихся мужей. Одних лишь прославленных за морем обителей здесь не счесть: тут и Лушань с горой Минъюэ, принадлежащие приверженцам Меча, и святыни чань-буддизма — горы Дацзюэ и Чжэньжу. Что же до даосских твердынь, то слава их гремит под самым небом: здесь стоят и патриаршие обители древних сект, и сокрытые в лесах горы, где хранятся тайны магических талисманов.
Недаром Юйчжан называют столицей Дао.
Здесь, на востоке, главенствуют две великие школы: гора Лунху и гора Саньцин.
Обитель Лунху — гора Дракона и Тигра — была основана еще в эпоху Хань. Являясь родовым гнездом Пути Небесных Наставников, она высится над миром почти восемь тысячелетий. Нет школы древнее и величественней: под её началом находятся все искусства внешней алхимии и тайные техники Пяти Громов. Однако Лунху крайне сурова в выборе учеников — их мало, и каждый на вес золота, а двери поместья Небесного Наставника всегда закрыты для праздных мирян.
Гора Саньцин — обитель Трех Чистых — моложе: она была основана в эпоху Восточной Цзинь. Шесть тысяч лет стоит этот оплот Школы Десяти Тысяч Методов. Здесь практикуют всё: внутреннюю и внешнюю алхимию, искусство меча и начертание талисманов, построение магических формаций и чтение звезд, громовые практики и закалку тела, медицину и даже искусство воскрешения мертвых. Саньцин охотно открывает двери последователям, а для связи с миром смертных здесь выделена отдельная гора, где двери храмов распахнуты, а поток паломников не иссякает.
Эта «мирская дверь» зовется горой Юйсю. Хребет её тянется с севера на юг; восточные, западные и северные склоны обрываются в бездну неприступными утесами, и лишь южный склон, пологий и живописный, иссечен лентой горной тропы.
У подножия раскинулась ровная низина, где с востока на запад несет свои воды ручей Цзиньша. В десяти ли к югу притаился городок Чжансян. Окруженный с трех сторон горами, он смотрит своим единственным выходом прямо на Юйсю. Склоны за городом поросли красным камфорным деревом, сердцевина которого источает дивный аромат. Жители окрестных деревень живут лесом: они добывают благовонную древесину и продают её в город, а горожане мастерят из неё благовония для паломников.
Дым камфорных свечей чист и нежен, он вьется тонкими нитями, не оставляя черной копоти; он бодрит дух и отгоняет гнус. Редкий паломник, идущий поклониться Трем Чистым, не заглянет в город за связкой таких свечей. А иные приезжие закупают их впрок, чтобы жечь в домашних алтарях и родовых храмах.
Помимо торговли благовониями, горожане сдают жилье странникам, так что бедности Чжансян не знает: улицы здесь мощены голубым камнем, а дома сплошь кирпичные.
В ту ночь, когда лунный диск выплыл из-за гор, заливая город холодным сиянием, в одном из переулков, среди одинаковых двориков под серой черепицей, бодрствовал юноша. Стройный и тонкобровый, он работал, ловя каждый блик лунного света.
В руках он держал сердцевину красной камфоры. Рядом уже высилась стопка из десяти готовых табличек — изящных амулетов. Юноша был искусен: ни один узор не повторялся. Здесь были и «облака жуи», и летучие мыши, сулящие долголетие, и пауки, приносящие радость, и золотые рыбки, и львы, и пышные пионы. Каллиграфия на дереве была не менее прекрасна: «Мир входящему», «Достаток и счастье», «Пусть в этом доме множатся добродетели».
Он трудился над ними долго — почти четыре месяца, с самого первого месяца лунного года. Шестнадцать штук были закончены, оставалась последняя. Юноша спешил — сегодня всё должно быть завершено.
Когда луна достигла зенита, резец замер. На последней табличке красовалось: «Да прибудет в этот дом сотня благ, да откроется путь к истине».
Юноша облегченно выдохнул. Вернувшись в дом, он достал заранее приготовленные желтые кисти и дорожный узел. Привязав кисти к табличкам, он получил семнадцать охранных амулетов.
Подметя двор, он вышел за порог. Над его собственной дверью висела табличка с надписью «Пусть путь в облака начнется легко, пусть радость идет следом». Её вырезал его отец, когда мальчику было десять, и с тех пор она неизменно встречала его.
Один за другим он вешал амулеты на двери соседей — семнадцать подарков на прощание. Эту ночь он выбрал для ухода. Пройдет три года, а может, и пять, прежде чем он вернется сюда.
В пустом доме осталась записка. В ней он просто объяснял: если суждено ему быть принятым в небесную обитель, он вернется лишь после того, как добьется успехов в учении. Если же врата бессмертных останутся закрыты — что ж, он отправится странствовать, ведь тот, кто прочел десять тысяч свитков, должен пройти десять тысяч ли.
Его шаги гулко отдавались на гладких камнях мостовой. Чжансян оставался позади, и в сердце юноши шевельнулась тоска. Он вырос здесь, но не был местным по крови. Брошенный младенец в плетеной корзинке, укутанный в старое ватное одеяло, он был найден пятнадцать лет назад у дверей господина Чэн Тинсяня.
Чэн Тинсянь был учителем, человеком приезжим, когда-то занимавшим высокий чин в провинции. Он был сведущ в канонах и любил Дао, а выйдя в отставку, поселился с супругой у подножия Саньцинь. Они жили душа в душу, и хоть небеса не дали им детей, господин Чэн никогда не брал наложниц. До шестидесяти лет они жили вдвоем, не помышляя о приемышах.
Но поселившись в Чжансяне, господин Чэн от скуки начал учить местных грамоте. Его познания были столь глубоки, что слава о нем быстро разлетелась по округе. И вот, два года спустя, на пороге появился младенец. Супруги увидели в этом волю провидения.
Учитель, чтивший даосизм, нарек мальчика Юньци — «Облачная Ци (или дымка)», черпая вдохновение в строках южносунского даосского подвижника Бай Юйчаня с гор Уи:
«Внезапно ввысь вознесясь на Облачной Ци,
взираю с высоты небес на мирскую суету».
Когда Юньци исполнилось одиннадцать, матушка ушла из жизни — годы взяли свое, несмотря на заботу мужа. Месяц спустя, снедаемый тоской, последовал за ней и господин Чэн. Юноше остались лишь дом и любовь целого города.
Юньци решил уйти именно сейчас, потому что в первом месяце с горы Юйсю пришла весть: один из старейшин Саньцин открывает набор учеников. Всего одно место. Испытание назначено на праздник Гуюй.
Путь в школу Саньцин был причудлив. Здесь не искали таланты по всему свету, как в сектах Меча, не воздвигали сотни преград, как на Лунху. Они даровали мирянам «Искусство Пробуждения Меридианов и Раскрытия Каналов» — простую технику культивации. Любой мог практиковать её, укрепляя кровь и дух. Но лишь те, кто обладал истинным даром, могли взрастить в себе каплю «Чистой Ци» — энергии, способной исцелять и отгонять скверну.
Наличие этой Ци и возраст до шестнадцати лет были главными условиями для допуска к экзамену. Сами же испытания случались редко: когда трижды в год, а когда — раз в два столетия. Последний раз ворота открывались двадцать восемь лет назад.
Юньци сопутствовала удача. Под руководством отца он практиковал технику с двух лет, и уже в пять в его теле заструилась Чистая Ци. Сейчас ему было пятнадцать — последний шанс, дарованный небом. Одинокий, свободный от привязанностей, он не мог не попробовать.
Наступил праздник Гуюй — время «Хлебных дождей». Ночью землю окутал туман, переходящий в изморось. Юньци шел мимо полей, пока не остановился у высокого холма. У подножия, среди сосен и кипарисов, стояла надгробная плита: «Семейное упокоение господина Чэна, в миру Тинсяня, и госпожи Чжу, в миру Минцзюнь».
Юноша опустился на колени. Долго слышались в ночи его тихие всхлипы и прерывистый шепот. Когда луна склонилась к западу, он поднялся, бережно вытер плиту рукавом и, не оборачиваясь, зашагал к горе Юйсю.
На следующий день дождь продолжал сеять. Небо над головой было свинцовым, но горизонт светился чистотой. На тропе к вершине становилось тесно: к храму Юйлинь стекались толпы.
Этот храм, также именуемый Обителью Пролитых Милостей, был витриной школы Саньцин в мире смертных. Здесь толковали сны, лечили недуги и проводили обряды поминовения. Сегодня здесь было не протолкнуться. Юньци шел без зонта, но толпа была столь плотной, что чужие зонты укрывали его от капель.
Перед храмом на огромной площади из голубого камня курилась гигантская медная чаша. Настоятель Чжэньвэй, старый даос, которого редко видели миряне, замер у входа, словно ожидая знака.
В назначенный час из глубины храма вышел молодой человек. На вид ему было не больше двадцати, но его облик — величественный и строгий — заставил толпу притихнуть. На нем было темно-синее облачение из перьев — одеяние, которого никогда не носили здешние монахи.
Даос сложил ладони в приветствии:
— Прошу прощения у почтенных мирян. Сегодня день, когда наставница примет ученика. Народу собралось немало, посему прошу вас подождать. Как только мы проводим тех, кому благоволит судьба, двери храма откроются для молитв.
Толпа отозвалась почтительным гулом.
— Прошу всех, чье тело наполнено Чистой Ци и чей возраст не превысил шестнадцати весен, следовать за мной.
Среди собравшихся началось движение. Из толпы вышли около сотни юношей и девушек. Юньци, промокший, но спокойный, примкнул к ним. Почти все они оглядывались назад, ища глазами родных.
Юньци не оборачивался.
— Юньци!
— Маленький учитель!
— Малыш Чэн!
Знакомые голоса донеслись сзади. Он не выдержал и обернулся: соседи, дяди и тети из Чжансяна, даже старая бабушка Ван — все были здесь! Юньци высоко поднял руку, маша им на прощание. Очередь тронулась. Смахивая слезы, он последовал за даосом вглубь обители.
Они миновали залы небесных владык, прошли мимо колокольной башни и главных святилищ. В самом конце, за главным залом Трех Чистых, располагался павильон Бессмертного Гэ. Внутри стояла каменная статуя старца в простых одеждах с мягким, исполненным мудрости лицом.
Это был Гэ Хун, основатель школы, известный под именем Баопу-цзы.
Молодой даос жестом велел им встать у белой стены за спиной статуи. Пока юноши в недоумении переглядывались, он сложил пальцы в магическом знаке и прошептал заклинание. Внезапно белая стена пошла рябью, как потревоженная гладь озера, и растворилась.
Глазам изумленных детей открылось бескрайнее, кипящее море молочно-белых облаков.