СОВРЕМЕННОСТЬ

Внезапно, получив очередное странное письмо с лишь одним предложением, которое к тому же всегда отличалось, я заметил то, что всё записанное в этом письме происходило наяву ровно через 24 часа. Сначала я пытался не обращать на это внимание и найти того "смешного", который пытался меня этим запугать. Но после, смысл писем постоянно начал искажаться и становился необъяснимо волнительным и неприятным из-за своей необычности и странности. После написанного предложения в чистом и не тронутом письме: "Через 24 часа ваша голова будет выше вашей крыши", и увидев на следующий день к моему невероятному удивлению то, как крыша моего дома обрушилась по причине свирепой погоды (так называемого "тайфуна") и, по всей видимости, чрезмерной лени строителей моего "кирпичного неба", забыть и не уделить внимание этой сцене я не мог. И тогда я задумался: кто же мне это пишет и зачем ему это?. Хотя главный вопрос заключался в другом: откуда он или же она или же оно знает это? Я пытался выяснить личность адресанта, но все мои старания были тщетны.

Вот так и проходили дни, я становился старше, а письма приходили каждый день, угадывая всё в малейших деталях. В какой-то момент осознав то, что понять я не могу абсолютно ничего, я просто принял этот подарок и, поблагодарив за это жизнь, начал использовать факты из писем, заранее готовясь к важнейшим моментам последующего дня. И вы прекрасно всё поняли, письмо всегда предупреждало о главном моменте всего дня. Как оно это определяло? Мне это не известно, но известно то, что, учитывая мои эмоциональные состояния в тот момент, оно угадывало каждый раз. И это пугало.

Жизнь стало скучной, даже скучнее прежнего, хоть я и говорил, что хуже уже не будет. Письмо говорило о всём самом волнительном что должно было произойти, но остальное, менее интересное, уже было на мне. Но это мне не всегда было достаточно, поэтому вскоре необъяснимое чувство меланхолии и одиночества постучались мне в дверь. Все мои чувства притупились: я не чувствовал ни счастья, ни грусти, ни злости. Делая одни и те же вещи, я перестал надеяться на внезапные случайности, как делают другие в надежде избежать неутолимой скуки, я просто придался ежедневной рутине, переставая осознавать то, нужно это мне, другим и нужно ли это вообще хоть кому-либо? Ведь человеку вредно сидеть без дела, но знать что делать тоже нужно. Иногда я думал, что стоит перестать открывать эти письма и позволить всему миру самому делать своё дело без моего ведома. Но у меня не хватало силы воли, чтобы удержаться и не посмотреть в будущее через простой листик бумаги в чистеньком конвертике. А также, вариант того, что судьба изменится от простого действия была неубедительной. Неужели, письмо, пришедшее неизвестно от кого и способное предсказать будущее не сбудется если я просто не посмотрю что в нём написано? А если содержание прочтёт кто-то другой? Что же тогда? Поэтому я просто продолжал жить так же, как и раньше.

Шли годы, я всё больше и больше привыкал к этим письмам. И я сам уже успел измениться, вернув себе свои прежние чувства и эмоции, и привыкнув к письмам. Хоть я и был достаточно стар для новой жизни, но семьи у меня не было, поэтому я постоянно искал вокруг себя друзей или же просто знакомых с которыми было бы приятно пообщаться, так как одиночество способно убить душу человека. Это не обязательно означает то, что общаться с людьми у меня хорошо получалось и то, что у меня много друзей к которым я могу обратиться, скорее даже наоборот. Я работал, получал зарплату, отдыхал и жил так, как многие бы мечтали, учитывая тот факт, что у более 50% людей всего мира нет нормального места проживания. И хоть иногда в мою голову и промелькали мысли о письмах и о том, кто же их посылает, но я всегда пытался не мучать свою и так неумную голову такими сложными вопросами и просто использовать то, что дают. Я делал то, что от меня просила жизнь и ни в коем случае не спорил с ней. Я работал как машина, без нужд замены деталей и без нужды в охлаждении.

В один прекрасный, как мне казался, день, я встал рано утром, примерно к 7 часам и, вспомнив что сегодня Воскресенье, успокоился из-за ненадобности спешить на работу. Я быстро оделся, спустился вниз по лестнице и вышел к кухне, после чего сварил себе кофе с молоком, приготовил себе бутерброды с сыром и ветчиной и принялся завтракать. После уже, я прошёлся по дому к входной двери, через которую мне и просовывают письма, и, увидев одну такую же, взял её в руки. Она была такая же как и обычно, поэтому особенного волнения оно не вызывало. Письма всегда привозили к 7 часам. Я был уверен, что и в этот раз всё произошло так же. И понятное дело, что привозили письма всегда разные люди. В моменте, осознав то, что я вновь задумался о происхождении бумаги будущего, я "очистил" свою голову и продолжил заниматься своими бытовыми делами. Я не спешил её открывать, так как через несколько секунд ко мне в дом, через ту же дверь, постучался какой-то незнакомец. Но я конечно же ради интереса открыл ему дверь.

— Здравствуйте, я ваш новый сосед Джоэль Экаево. Рад с вами познакомиться.

— И я рад. - сказал я ему и пожал руку.

— Я приехал сюда со своей женой Эмили, но к сожалению ей сегодня стало не по себе, поэтому она сохраняет постельный режим. Ну вы же понимаете, да? Ох, и кстати, я приготовил вчера этот пирог.

Джоэль протянул большую металлическую жаровню, в которой и был помещён этот пирог.

— Ну что вы, в этом не было никакой необходимости. Вы так каждому своему соседу по жаровне будете раздавать? - решил я отшутиться.

— Я планировал разделить этот пирог на каждого из своих соседов, но постучав ко всем я осознал то, что никого нет дома, или же мне просто не открывают дверь. Вы единственный открыли мне врата в своё царство, поэтому вы заслуживаете этого.

— Я польщён.

Следующие 10 минут мы разговаривали о наших соседях и нашем городе. Ничего интересного и ничего важного для рассказа. Но сам Джоэль мне понравился, он не плохой малый, хоть он и слишком юн для женатой жизни, но он не простак, есть большой опыт в разговоре и сам он очень дружелюбный парень, что очень хорошо.

"По больше бы таких людей" - подумал я и после вспомнил, что я не такой. Закрыв дверь, я понёс гигантскую жаровню на кухню и только после этого почувствовал прекрасный запах этого шедевра. Я не удержался и попробовал её. Меня не удивил тот факт, что запах был аппетитнее вкуса, я давно заметил этот факт в некоторых видах еды. Иногда же всё по другому: вкус лучше запаха. Но всё равно, я съел достаточно много, а после с наполненным животом принялся заниматься "важными делами". В конце то концов, мои руки прикоснулись к конверту, лежащему на пыльном деревянном столу. Я спокойно начал его открывать, чтобы достать бумажку и прочитать: "Через 24 часа вы умрёте".

Тишина. Казалось всё в доме внезапно замерло даже дыхание главного героя. Он смотрел на бумагу, бумага смотрела на него. Перечитывая одно и тоже предложение уже в шестой раз, он внезапно осознал что читает и слёзы начали наворачиваться на глазах с невероятной скоростью. Зрачки его обесцветились, губы побелели и казалось что сейчас он падёт с треском на пол, но нет, он всё держался и держался на своих двоих.

Первой фазой было отрицание: "Но нет, это ведь невозможно!" - орал он на письмо, в надежде что она его выслушает, простит его. После шла откровенная агрессия с последующей истерической яростью. Лучи света, проходящие сквозь окна и являющиеся мелкой, но в то же время единственной частью света в доме, не касались ни его, ни его письма. Он стоял в кромешной тьме, он стал частью тьмы. И началась следующая фаза, предпоследняя фаза, при котором человек доходит до самой низкой точки в своей жизни. Душа приобрела цвет чернил, и герой больше не мог двигаться, он не мог думать ни о чём кроме как о том что завтра он умрёт.

"Через 24 часа я умру. Через 24 часа я умру. Через 24 часа я умру. Через 24 часа... 24 часа..." - думал он, изредка вздрагивая от страха.

И когда появилось чувство того что лицо его было покрыто пламенем и скоро он сгорит от постоянной жары, он осознал что страх одурманил его голову. Но страх постепенно начал переходить во что то большее. Его чувства перестали быть с ними и тогда началось то, что я не считаю следующей фазой, а лишь продолжением переизбытка чувств - началась депрессия. И вот тогда, лицо нашего бедного героя приняло безжизненную мимику, чем то схожую с мимикой маникенов в магазинах одежды. Отличием было то, что глаза его были расширены до невероятной степени и пугали своей жуткостью.

Темнейшие мысли о предстоящем будущем, воспоминания о гибели своих родителей, а так же некая энергия, как будто созданная ради него самого, проникала сквозь него и вместо того чтобы давать силы, она их забирала. Всё это было последним ударом по герою. Он не спрашивал себя почему такое произошло, он не спрашивал за что ему такое, он даже никого не проклинал и даже не ругался. Он знал что он обречён, судьбу не изменишь, а судьба его была такова, что тот должен был погибнуть. Он начал медленно ходить по всему дому, избегая любые лучи света, и ходил он как потерянная душа, человек без каких либо желаний.

— Возможно, - он сказал вслух. - это всего лишь ошибка?

Он принялся тщательно рассматривать бумагу которая приклеилась к его руке и никак не хотела оставлять его в покое. Слова в этом письме несли прямой вред, они были клеймом на сердце главного героя. Всматриваясь в белый лист, он по несколько раз просмотрел каждый уголок и каждый сантиметр это бумаги, будто он нашёл новую неизвестную всем сторону двухсторонней бумаги. Бросив эту бумагу на стол, он побежал к шкафу в спальне и, открыв дверку этого шкафа, достал из самого нижнего отделения большую коробку. В этой коробке он хранил почти все письма за первый год получениях писем такого характера. Не знаю для чего он решил собирать их, возможно считал себя детективом который сможет раскрыть своё же дело. Но как уже известно, долго он играть в роли детектива не смог и быстро сдался. Он достал парочку писем, в каждом из которых лежала бумага, а после рванул обратно к столу. Сверив все бумаги, и определившись в том, что они сделаны из одной и той же бумаги, а так же подчерк там полностью совпадает, он впал в глубокое отчаяние. Отчаяние при котором небольшой "комок шерсти" застревает у тебя где то в районе гортани, а глаза так и становятся всё тяжелее и тяжелее, пока не появится чувства того как они могут и вовсе выпасть.

Но это чувство безысходности, к моему великому удивлению, продолжилось не так уж и долго. Понимаете, немного попыхтев в надежде на возможное спасение, он словно ожил и получил второй шанс на новую жизнь. Хоть теперь и мечта о второй жизни провалилась с крахом и больше нет никаких надежд на спасение, в голове у героя появилась интересная, по моему мнению, мысль которую я был бы не прочь процитировать:

"Это судьба, да? "- говорил он, постепенно повышая голос. - "Мне суждено умереть из-за чёртовой бумаги? Хорошо... тогда, раз уж у меня есть время, то я попрощаюсь с этой жизнью достойно, повидав всё, что мне хотелось бы увидеть!"

Интересно, не правда ли? Он говорил это, практически не переставая рыдать, то переходя в агрессию, то снова опускаясь во тьму. Ему стало всё равно что жизнь выскальзывает из его рук. Он не хотел больше чувствовать ничего что повлияло бы на него отрицательно. Он всего лишь хотел напоследок насладиться этим прекрасным и в то же время ужасным человеческим миром.

А теперь, раз уж у меня появился шанс, то давайте я раскрою главного героя и расскажу о нём больше, чем нужно знать.

Имя ему Генри Ософ Хьюгай. Жизнь его была достаточно непроста чтобы выжить и досточно специфична чтобы жить. Выросший без матери, которая по своей доброй воле покинула его, он рос с отцом до 9 лет, пока отец не признал своё ужасное состоянии внутри себя и не закончил свои мучения очень просто и очень безответственно. Ох, Дэлонтэ, я уверен что выход мог бы быть, ведь выход есть всегда! Не все умеют думать так позитивно, особенно люди в глубокой необъяснимой болью внутри себя. В любом случае, ребёнок который ещё с натяжкой справился с отсутсвием главного родителя, польностью изменился после ухода на тот свет своего отца. Теперь он больше не смеялся как маленький наивный ребёнок, теперь он не казался обычным 9-летним парнишкой.

Теперь, после случившегося, он жил в деревне, вместе с бабушкой и дедом, но они не относились к нему с особой любовью, хотя никто так и не относился к нему таким образом, даже отец. Дэлонтэ скорее выполнял функцию учителя, который учил ему всему бытовому, что то вроде: как готовить, как стирать одежду, как пользоваться гаячным ключом и многое другое. Так же он выступал в роли его учителя, объясняющего как устроен этот мир и какие в нём проблемы. Хоть 9-летний Генри ничего особо и не понимал, но это оставило большой след в его жизни, а дальше проявилось в его будущем.

Так вот, с озознанием того, что люди это плохие существа, он жил и жил таким образом настолько долго, что после он вздумал присвоить себе эту мысль и забыть что она была вдолбленна ему в голову его же отцом. Он сам же и забывал, что он тоже человек, такой же человек как и любой прохожий мимо его дома или его улицы. И так он жил в деревне, не доверяя родителям своих родителей, а в свою сторону получая отношения по уровню тому как относятся к бешенной дворовой собаке. Его редко кормили, постоянно заставляли пахать как быка, из-за чего у него выработалась потребность к постоянной работе, и ругали за малейшие проступки. Ни одного приятного слова, ни единного ласкогого выражения лица в его сторону. Он был отвратителен для них, но ухаживать за ним они так же не спешили. Когда дед смотрел на него, то казалось что он вечно на него злится как будто, это из-за него он лишился своей кисти на левой руке во время войны 46 лет тому назад. А когда на мальчика смотрела бабушка, то казалось, что она испытывает сильное отвращение и неприязнь к нему, словно он был грязными и сырыми сапогами в углу прихожей рядом со шкафом. Но у этих стариков было одно общее: они считали Генри виновником за то, что их сын, Дэлонтэ, покончил с собой. Они винили 9-летнего мальчика, которому сначало впихнули в голову мысль о том что мир несправедлив, а после же наглядно это доказали.

Ненависть, злоба, отсутствие доверия, ужасные отношения друг к другу, одни не могли смириться с прошлым и простить того, кто даже и не виновен, а другой не мог понять того, почему жизнь так несправедлива, и тогда вспоминались слова отца, из за которого его жизнь и стала такой мучительной. Хотя, такой жизнь стала не после его слов, а после его смелого и отчаяного действия. Ох, Дэлонтэ...

Ребёнок был вечно в разных дворах и в разных районах той деревни, жил жизнью бедного ребёнка, но хорошо сдружился с другими детьми в похожих ситуациях. И вот эти дети, каждому из которых не было и больше шестнадцати лет, решили объедениться чтобы изменить эту жизнь. Они не хотели выживать, они хотели жить. И в таких обстоятельствах, Генри, в своих оборванных и грязных лохмотьях, которые начали казаться уж больно коротким, но не узкими, так как герой постоянно недоедал и всегда был худее больного, встретился с одним главарём, который доброжелательно принял его в свою "банду", что считалось странным событием. Главаря этого кличили Шатолон, и контролировал он, якобы, маленький район рядом с мостом, под которыми и были расположены главные "трущёбы" всей деревни. Шатолон был очень высоким и худым юношей, у которого не было ничего примечательного в своём характере. Он не был харизматичным или наоборот стеснительным парнем. Он делал то, что стоило было сделать. Из-за этого считали его мудрым человеком, человеком не избегающего свои проблемы, а прямо идущего на них и ломающего их вдребезги. Шатолон хотел того же что и все другие, добиться своего счастья, за счёт других, вследствии чего помогая другим так же получить долгожданное счастье. И конечно же, в тот период и в той ситуации, добиться своей цели не было возможным, без преступностей.

Да, Шатолон был преступником, или же вором (зовите его так, как вам удобнее). Но делал он так как другого выхода не было. И вор он был не один, а вор со своей "стаей" таких же грабителей. В эту "стаю" попал Генри.

Как же произошла встреча? Это не маленький Генри нашёл "стаю", а сама банда его нашла. Его перевели через оборванный забор рядом с мостом, пропихнули сквозь кусты и привели в место, где горел костёр и где все и находились. Это место было сильно скрыто от глаз других, так как, проходя через кусты, вам приходилось повернуться в противоположную сторону от реки, спуститься по ступенькам на нижний этаж, а там дальше, в месте, где пахло алкоголем и сыростью деревянных подонов и находился костёр. Дым от неё стоял везде и проходил весь скрытый этаж, проходя через те же ступеньки и выходя так на свежий воздух. Но за то было тепло, а если была сильная нехватка кислорода, то костёр тушили и выходили наружу. И вот, 9-летний Генри не понимающий что от него нужно этим "старшакам" с опаской подошёл к группе похожих на него детей: все грязные, с порванной одеждой, плохо пахнущие, многие простужены, но у каждого был потерян свет в их глазах. Этот свет говорит о твоей надежде о лёгкой и приятной жизни. Он показывает то, насколько ты спокоен и уверен насчёт своей судьбы. Но никто не знал своего будущего, поэтому света и не было. Зато была искра, заметно тусклее, но ведь была же? Это искра давала малейшую надежду каждому из них, а Шатолон эту искру поджигал с каждой новой речью в центре всех ребят.

Генри уже стоял перед ним, охваченный страхом за свою жизнь. Ему было страшно от всего, он был словно новорождённый котёнок, изредка вздрагивал, чуть ли не плакал. Жизнь его сильно проучила, а сейчас ему казалось, что он стоял перед серьёзной "шишкой" - человеком, который мог сделать с ним всё, всего-лишь приказав своим парням.

Но Шатолон был спокоен, он успокоил его вопросами которые могли бы заинтересовать маленького мальчика, такого как Генри. Это были вопросы вроде: "Какой супергерой по-твоему, самый крутой?" или же "Какая машина, на твой взгяд, красивее всех?". Мальчику дали поесть и попить. он впервые за этот месяц перестал чувствовать бешенный голод.

Присев на бетонную возвышенность и спустив ноги в мутную воду реки, Шатолон вместе с Генри и ещё тремя парнями, которые оказались главными помощниками или же важной опорой главного бандита этой "стаи", сидели и разговаривали. Все понимали: у Генри нет места, где он мог бы укрыться, ведь дома его не любят и не ухаживают за ним. Вместо того чтобы тот остался бродяжничать по улицам деревни, ему предложили вступить в банду, на что он, конечно же, согласился. В понимании 9-летнего ребёнка, быть в банде и являлось тем лёгким способом, с помощью которого добивались своей крутости, а к тому же и богатой жизни. Никаких опасностей, только лишь веселье вместе с остальными парнями. Да и какие тут могут быть опасности? Это как красть орехи с садов своих соседей, или как рвать цветочки с клумб. Ведь так? Во всяком случае, так думал мальчик, было ли это из-за отсутсвия знаний или же некой романтизации бандитской жизни, мне не известно. Возможно, в силу шло и то и другое.

Так вот, сидя у реки, Шатолон продолжил разговор с мальчиком:

— Ты с какого района то сам?

— Не знаю. - тихо ответил Генри, чуть опустив голову.

— Как это не знаешь? - удивился Шатолон. - Все знают то где они раньше находились, все знают место, которое раньше они называли домом.

— А я вот не знаю.

Повисла тишина. Некоторые парни начали перешёптываться. Шатолон всё так же смотрел на Генри.

— Ты точно готов оставить всё и вступить в нашу "стаю"? Это серьёзный вопрос. Да, хоть ты и ребёнок, но жизнь требует от тебя преждевременного взросления. Имей ввиду то, что ты будешь преступником, вором, бандитом и всё вместе взятое. Поэтому хорошенько обдумай...

— Я не вернусь домой! - внезапно перебил Генри. - Я не вернусь туда, откуда от меня хотят избавиться... Но ведь я даже и не понимаю, почему все так со мной.

В голосе мальчика слышался надвигающийся плач, сопровождаемый сдавленным гневом. Тогда Шатолон понял: мальчик готов ответить на важные вопросы, которые для него раньше казались больно уж взрослыми.

— Посмотри, Генри. - Шатолон приподнялся и повернулся чтоб показать рукой на всех ребят. - Все они - люди, потерявшие всё, и готовые создать что-то большее. Да, мы товарищи друг для друга, так как мы вместе выполняем нашу грязную работёнку, но в то же время мы братья, готовые прикрыть спину брата от других. Все, включая нас самих, имели ужасное прошлое, но если мы так и продолжим зацикливаться на нём, то счастливого будущего нам не видать!

Небольшая пауза.

— Скажу тебе больше, мой друг, я всю жизнь шлялся один, по улицам, так как родители кинули меня ещё до того как мне и двух не было, представляешь? Я не знаю как они выглядят, не знаю кто они, где. Да и слава Богу, скажу я всем вокруг! Кто знает чтоб я с ними сделал от злости?

Небольшая пауза: Шатолон задумался.

— Не знаю, это удача, судьба или преждевременная расплата за предстоящее в будущем, но я жив и скорее всего при помощи человека, который нашёл меня в мусорной урне, завёрнутым в чёртов пакет, рядом с университетом имени Уолта, если ты конечно же знаешь где это. Мне повезло в одном: меня нашли в этом лесе из отходов и догадались разорвать пакет, в котором я жадно искал последние живые вдохи, за что я благодарю как и Бога, если он и есть, так и того мужчину, который на время заменил мне отца, а после моего частичного взросления, бросил меня, так же как и прежний отец с его женой. В моей жизни особо ничего не изменилось, я и до этого скитался по улицам и жил засчёт краж. Но сейчас, я был один, буквально без единной помощи, хоть тот мужик и был для меня как призрак, который не всегда может тебе примерещиться. Но это был последний момент моего одиночества, последний момент моей слабости. После и появился новый я, после и появилась вся эта банда, и те трое человек, которые ты, Генри, видишь рядом с нами, это первые участники моей группы, такие же отчаянные парни как и я. Как и ты!

Шатолон посмотрел на них и улыбнулся, те улыбнулись в ответ.

— Я забыл вас познакомить. - он сказал внезапно.

Тогда, трое этих парня приподнялись со своих мест и подошли к мальчику, зная что он сам побоится подойти к ним. Познакомившись с главными участниками группы, имена которых были заменены всевозможно странными кличками, он узнал про их жизни, про их прошлое. Он понял что он точно не один, в каком-то смысле, ему даже повезло больше чем многим оттуда.

Один из "тройки мушкетёров" по имени Монгол, по всей видимости из-за своего происхождения или же просто из за своих узких глаз, рассказал об ужасной истории, услышав которую вам, мои дорогие читатели, покажеться что это всего-лишь обман и такая жестокость не могла произойти в реальности. Я постараюсь объяснить всё намного короче, опуская все несуществующие, иностранные и жаргонные слова, сказанные самим Монголом, так как, когда тот начал рассказывать о своём отце, то казалось что из языка он знал только "здравствуйте" и "спасибо". Говоря короче, его отец-садист, человек любящий тушить сигару об кожу своей жены и морить голодом своего сына, однажды, во время ссоры, начал бить жену и, увидев это придя домой весь потный и усталый, Монгол ударил того косой, которой и пользовался (он уже работал в возрасте 12 лет). Мужик умер, а мать парня вся в шоковом состоянии и не в состоянии думать на несвежую голову, начала винить во всём Монгола, позабыв о том что с ней делал муж. Возможно, она позабыла и из-за того что её ударили по голове и сотрясли все её мысли и воспоминания, но в любом случае, мать выгнала парня с дома. После же офицеры начали его искать, он прятался под мостом где и нашёл Шатолона, который тоже потерял всё и мечтал заполучить всё. Они нашли много общего друг в друге и решили сделать свою собственную "организацию", чтобы выживать вместе, так же как и волки, в свою очередь. Потому-то, свою группу они и называют "стаей".

Когда Монгол говорил, то все молчали, возможно из-за того что понимали ужасы его жизни и вспоминали свои же, которые так же были похожи, возможно из-за того, что не понимали большую часть слов, а возможно боялись перебить высоченного парня с невероятной натуральной силой, который ещё и в добавок с детства работал на поле и убил человека.

Генри слушал всех и, как губка, впитывал все кружащиеся в воздухе слова. Он понимал что он не один, это его и радовало. У него появилась надежда, рассматривая всех этих детей. Они крадут еду, достаточно успешно по словам самого Шатолона, с водой у них так же нет проблем, а так же они готовы пойти на всё друг для друга. В итоге это всем лучше чем бродить одному по незнакомым улицам в полном одиночестве и куда лучше чем вернуться "домой". Теперь Генри знал где его настоящий дом.

— Мы больше не хотим терпеть унижения и слабость, ведь так парни? - сказал Шатолон, проявляя лидерство.

— Да! - громко ответили все.

— Отличный настрой, парни. Мы получим наше тихое местечко в этом грозном мире в конце наших жизней, до этого мы будем сражаться, для нашего же благополучия. Ведь мы последователи сильнейших хищников - людей. Мы ведь люди, вы понимаете это? Мы последователи спартанцев, викингов, монголов, колхов и других всевозможных варваров.

Все молчали и смотрели на него глазами с искрой, пытающейся осветить весь их путь.

— У меня тут есть несколько книг разных жанров. - внезапно сказал Шатолон. - Не хочешь прочитать?

Это он обратился к Генри. Было чувтсво, будто Шатолон считал себя отцом ребёнка, которому хотел передать все свои знания, хоть он никогда и не чувствовал любовь со стороны отца, он всего-лишь представлял его по книгам которые прочитал. Он считал любовь сильнейшим оружием и слабостью человека. Сам он иногда вспоминал слова одного писателя и достаточно часто пользовался этой цитатой в общении с другими: "Воистину несчастен тот человек, который ушёл из этой жизни так и не почувствовав настоящей любьви".

—Я бы не отказался от книг. - с надеждой в глазах сказал Генри. - У тебя много книг?

—Достаточно. - захохотал Шатолон.

В моменте, один мальчик заметил, маленьких плот, медленно притягивающийся к ним по реке. На ней был один худой парень. На лице у мальчика был чёрный мешок. Все уставились на это интересное зрелище ведь не каждый день люди с мешками на голове проплывают на самодельных плотах по речке.

Парень доплыл до группы Шатолона, спрыгнул с плота и, случайно упав, приподнялся и встряхнул со своих коленей пыль. Все до сих пор смотрели на него так, будто он какая-нибудь нелюдь. Хоть лица и не было видно, но было видно по его рукам, что тот являлся темнокожим. Одет был так же в грязных лохмотьях, но без рукавов, якобы показывая свою мощь и силу через мускулы своих рук.

— Вы Шатолон? - сказал он.

— Кем будешь? - ответил Шатолон.

— Моё имя не имеет значения. Значение имеет то, что Йодмунг болен, сам говорит, что при смерти. Послал меня за тем, чтоб попросить вас встретиться на последок.

— Йодмунг? Как это... - Шатолон был в неком замешательстве. - Но почему? Что с ним случилось?

— Болезнь, Шатолон, у него ужасный жар уже какой день. Сегодня же он официально, как он любит говорить, сдался и решил смириться со своей кончиной.

— Чего это он смирился? Он глуп совсем? Надо... надо ведь... хорошо, я сам его спасу.

— Ну и как вы собираетесь это сделать?

— У нас достаточно хорошие отношения, мы всегда помогали друг другу с тех пор как мы познакомились. Я обязан ему помочь, как брат брату.

После, некоторое время, Шатолон собирался к отходу с подмостовья: накинул на свои плечи чёрную кожанную куртку, взял небольшую коробку и передал своё "правление" своему заместителю - Белли. После же он попрощался со всеми ребятами, обещал вернуться к вечеру и покинул свою базу.

Белли был одним из той "тройки мушкетёров". Интересно то, что преступником он стал не из-за своих личных проблем, а из-за того, что ему было веселее играть в роли преступника, нежели чем в роли законопослушного гражданина. Будучи представителем какого-то известного аристократического рода, он соскучался получать всё по своему хотению, поэтому лучшим выходом для него было не начать работать, чтобы заработать свою первую зарплату, а начать воровать вещи со всех вокруг. Как минимум так считал сам Белли. В итоге он оказался в ситуации в которой он одновременно сбежал и из дома, и с преследований полиций. Он был карманником, тем, кто проникал в незапертые дома и автомобили, и воровал всё, что помещалось в его маленький рюкзак. Но деньги и богатства не были для него главной целью. Ему нравилось грабить и убегать, грабить и прятаться, грабить и скрываться. Процесс для него был вкуснее самой награды, поэтому вступив в банду, он ничего не потерял, наоборот, он получил мотив, по которой он продолжил заниматься своим хобби. Азарт кишал в его кровеносных сосудах, он дышал этим, его счастье заключалось в этой "игре".

Теперь он делал это со всеми другими. Белли учил всех тому, как незаметно достать бумажник с кармана штанов и как скрываться от погони. В этом он был профи. И именно этому человеку Шатолон доверял практически больше всех.

Удивительно, но несмотря на свою похоть к грабежу, он был очень умелым лидером, умеющим общаться со всеми, понимать всех и "нежно" приказывать всем, оставаясь частичным авторитетом всей банды. Но он в тоже время был очень смешным парнем, любил подшучивать как над другими, так и над самим собой. Таким был Белли.

Ровно два часа спустя после знакомства с мальчиком на плоту, Белли начал общение с неким Робом, прибывшим с соседней улицы:

— Ну и как там, не холодновато? - спросил лидер.

— Чего?

— Холодно, спрашиваю?

— Что там, что здесь - одно и то же.

— И вправду. Какую глупость спросил. - он улыбнулся, поняв что развеять серьёзную обстановку вопросами о погоде не удалось.

— Хорошо, к делу?

Роб достал из своего кармана несколько десяток купюр и протянул ему.

— В этот раз повезло больше? - удивлённо спросил Белли.

— Не то слово! В этот раз, никто даже и не заподозрил наше присутствие. Нас даже полицейскик псы бы не вынюхали!

Белли начал считать деньги медленно, но уверенно:

— Сто, сто десять, сто двадцать, сто семьдесят? Ничего себе! Сто девяносто и... двести десят. В итоге ровно двести десят штук. Это даже больше чем мы рассчитывали!

Роб весело смотрел в лицо Белли и всё улыбался наимилейшей из всех улыбок:

— Ну что? - ждал он похвалы. - Как тебе?

— Отлично сработано! - схватил Роба за плечо. - Вы что, богатых приезжающих грабили?

— Да кто в это захолустье то приедит?

Обе персоны хорошенько просмеялись, получив отдышку и чуть не споткнувшись об самих же себя.

— Мы купим еды тебе и твоим помощникам. Вы ведь не тратили деньги до того как прийти сюда? - серьёзно спросил Белли.

— Нет, конечно. О чём вы?

— Верю на слово. И кстати, как там Ник? Он давненько не появлялся на Пастисе (Название района на котором расположена "стая").

— Он ушёл.

— Что это значит "ушёл"? Куда он ушёл? - громко, почти крича сказал главарь.

— Никто не знает. Взял да и ушёл. Предал нашу "стаю", предал нас. Пусть и помрёт тогда с голоду, ублюдок!

Белли начал беспокоенно бродить, то вперёд, то назад, всё бормоча под носом что-то, что все слышали, но никто не мог разобрать, что же именно тот говорил. Он быстро спрятал деньги в свой карман и остановился. Белли сильно волновался о потери такой важной для "стаи" персоны, ведь только тот имел близкий контакт с фармацевтом Михаилом, который продавал им лекарства, бинты, дезинфицирующее вещество и многое другое. Хоть многое из этого несложно купить, достаточно имея при себе карман денег, но лекарства без рецепта не выписывалось. Даже если это наипростейшее лекарство, подобное активированному углю. Такой закон был в деревне. В то же время поход к врачам тоже было нереализуемой идеей, так как большинство из детей были в розыске за преступления или считались потерянными, а так же просто не имели при себе документов, которые могли бы идентифицировать их личности. Поэтому Ник был единственным способом заполучить лекарства от жара, сильной аллергии и много другого, ведь этот Михаил был близким его другом.

Внезапные и не слишком то приятные воспоминания о своём детстве были остановленны телефонным звонком. Генри стоял и стоял, он не хотел двигаться, а после уж когда тот вспомнил о невидимом таймере у своей жизни, внезапно пробудился и полетел к телефонному аппарату. Он поднял трубку, остановив бесящий звонок. И вот... тишина. Он молчит и в то же время ждёт первого слова от своего собеседника, который поступает в ровном счёте так же. Рано или поздно, проглатив громадный комок в горле, он произнёс еле слышный "Алло", сопровождаемый громких всхлипом. По ту сторону трубки был слышен весёлый и громкий голос молодого человека, пытающийся справиться с шумом музыки и других людей позади себя:

— Алло? Алло. Это Бруно... Где тебя черти носят?! Мы тебя уже заждались!

После голос притих, и было понятно, что тот говорит кому-то, стоящему рядом с собой:

— Да, да. Я прямо сейчас с ним и говорю. Подожди секунду, не уходи ещё.

Он снова начал говорить в трубку телефона:

— Меня слышно? Если ты не придёшь через десят минут, то Мари уйдёт, она так сказала. Я не смогу её остановить, Сэм. Поэтому поторопись уже... Я буду ждать тебя на улице, чтоб ты вход нашёл, ясно?

Генри молчал. В этот момент он чувствовал себя по другому: не как Генри Ософ, а как некий Сэм. Он был Сэмом, он чувствовал себя им. Но после, он опомнился со своего "сна" и, подумав, что тот хотел бы быть кем угодно, но не им самим, неуверенно и так же тихо произнёс:

— Вы ошиблись номером...

— Что?

Собеседник по трубке замолчал. Была слышна лишь музыка на заднем фоне. Она была ужасна, с какими-то жёсткими "демоническими" звуками. По неволе можно было подумать: "Это у них такая вечеринка или они Сатану вызывают?" В любом случае, неважно был ли это призыв демона или нет, но они были счастливы в этот момент, в отличие от Генри.

— А, чего ты сразу же не сказал, мужик? Странный какой... - он повесил трубку.

Пип... пип... пип... пип... пип...

Аппарат замолк, и Ософ поставил его на своё место. Уши наконец-то отдохнули, услышав полную тишину, без громкого скрежета, взрывов и мучительных ушных вибраций. Он сел на холодный пол в еле освещённой комнате и начал свои раздумия. Возможно это и была причина, по которой он тратил и так мало времени, на никчёмные, никому ненужные мысли. Вместо этого, он мог бы посетить места по которым скучал или просто хотел бы увидеть, но нет, первый час, он потратил именно на первый этап раздумий, а сейчас следовал и второй, начатый с вопроса:

— Неужели у меня и вправду нет никого кто мог бы мне позвонить?

Интересный вопрос, следуемый попыткой найти ответ. Его телефонная система выполняла одну функцию - вызов доставки быстрого питания. Генри начал вспоминать всех своих друзей и знакомых, так как семьи у него не было. Из всех вспоминалась только шайка бандитов Шатолона. Но Генри не хотел им звонить, не хотел контактировать с ними, так как они были его больным местом. Он завязал с преступностью, в отличии от них. Ософ не хотел, чтобы Шатолон являлся его главным другом, учитывая что он главная личность преступности в понимании самого Генри. Вместо этого, он предпочёл считать то, что друзей у него и нет совсем. Поэтому Генри одинок, один со своими судьбоносными письмами и воплощением самой смерти. Это воплощение было всегда рядом, Генри чувствовал это. Наблюдающий издалека, но в то же время, находящийся вблизи. И куда бы он не посмотрел, он чувствовал, что тот всегда был сзади него, у его плеч, прожигая две точки своими зрачками у шеи. Ему некуда бежать, негде прятаться, ведь всё равно смерть прикреплена к его душе. И до этого конца, до этого волнительно-ужасающего конца, оставалось всего несколько часов, чуть меньше суток. Эти часы могли быть, и самыми долгими, и самыми краткосрочными часами в жизни Ософа.

Миллион разных мыслей, терзающие его душу и натуру, от которых ему становилось всё хуже и хуже, вновь проявились. Теперь он задался вопросом:

— Будут ли меня помнить? Или меня забудут: я растворюсь, как капля в море или развеюсь, как тёплых выдох в воздухе?

И вправду, будет ли кто-то помнить Генри? Нужен ли он кому-то? У него нет родителей, друзей, есть всего-лишь знакомые, связанные с его преступностью. И вновь это банда! Все дороги ведут его к своему прошлому с Шатолоном. И это его и бесило, словно у него нет никаких других примечательных воспоминаний, никакого другого прошлого. И он снова забыл "стаю". И то, практически никто из банды его и не запомнил бы, ведь они все разошлись, как в море корабли, ещё до восемнадцатилетия, когда воспоминания, хоть и всплывают, но не так чётко и не так точно.

Одинокие люди запоминаются всем, становясь всемирно известными. Это мечта многих - стать популярным. Такая же мечта была и у Генри с самого же детства.

В детстве, когда Ософу было около 11-12 и он заполучил достаточную доверенность к Шатолону, стал важной персоной для своей "стаи", он проживал свою жизнь на пике своего счастья. Он понимал, что он нужен своим товарищам, поэтому, чувствовал себя лучше всего: это было его домом, самым комфортным местом, где он мог бы находиться, учитывая то, что находился он почти всегда под мостом, где всегда воняло канализационной водой и остальными отходами. Эта лёгкая жизнь была ему по нраву, как какая-нибудь игра. Воровство стало смыслом его жизни, главным спососбом дохода, главным желанием, объединяющим его с другими. Он нашёл и проявил себя в этом деле. Но у него были и другие мечты в жизни.

Тогда, ночью, когда все по-дружески общались друг с другом, кто-то из банды спросил у Шатолона, кем тот хочет быть, как продолжится его жизнь, какой будет его будущей. Тот ненадолго задумался, а после сказал, что всегда будет в банде, ведь это, и его жизнь, и его будущее; он не видит другого будущего в его жизни. Тогда, многие согласились с ним, но некоторые вспоминали и о своих мечтах, говоря о том, что во взрослой жизни, или начнут свой собственный бизнес, или создадут что-то невероятное и станут очень богатыми, или что-то в этом роде. Генри не был исключением, он сказал:

— Когда я вырасту, я стану известным писателем, и моё имя на обложках книг будет записано не как "О. Генри Хьюгай", а как "Г. Ософ Хьюгай".

Все замолкли и посмотрели на мальчика, будто впервые его увидели. Они смотрели на него и пытались увидеть то, что стояло за ним, в сердце и в голове. Может им послышалось? Уж точно не думаю.

Быть писателем - какая странная мечта, не правда ли? Можно пожелать всё что угодно: и богатство, и известность, и счастье, и, что самое главное, всё это без становления писателем. Для него же, главнейшей точкой в его плане на оставшуюся жизнь была именно точка писательства. Вся жизнь Генри и опиралась на нём, на той точке, та же стояла не шатаясь.

— Ну и зачем тебе это? - решился спросить Шатолон, перебив невыносимую тишину и молчание.

Генри не ожидал такого абсурдного вопроса. Для него это было самым обычным делом, ведь у всех есть мечты, не правда ли? В свою же очередь это было необычным для других. Он начал нервничать, не зная как ответить, что и заметил сам главарь:

— Я всего-лишь интересуюсь; не видел ни одного человека, желающего стать писателем, а не просто, как у нас принято, брать всё силой у других и жить лёгкой жизнью.

— Я хочу, чтобы все видели то, что вижу я. Я хочу показать им мир моими глазами.

Генри пережил многое, хоть и с раннего детства понимал, что это ещё не всё что ему придётся пережить. В то же время, он не хотел чтобы все моменты его жизни затерялись в общей истории человеческого существования, он хотел выделиться от других и показать своё превосходство в своей сфере. Каждый человек состязается с другим в надежде победить и стать лучшим - это, человеческий и, в каком-то роде, животный фактор.

— Но ведь это невозможно. - заявил Шатолон. - Я никогда не смогу увидеть твоими глазами, так же как и ты не сможешь моими. Мы все уникальны, мыслим по разному и видим, так же, по разному.

— Я же считаю, что мы все одинаковы.

— Что ты имеешь в виду? - нахмурил брови Шатолон, явно удивившись от такого нелепого, по его мнению, заявления.

— Видите ли, мы все рождаемся, возможно, и не одинакого, но до рождения мы все одно и тоже - порождение человеческого ребёнка. Изменения появляются как раз таки перед рождением и дальше, в течение всей жизни.

— Ты где такой глупости начитался, а, парень? В тех книжках, что я принёс?

От такого агрессивного порыва чувств, Генри был в очевидном уливлении, будто не осозновая что на самом-то деле происходит. Какая Шатолону разница, что он думает? Почему это его так волнует? Ософ уже не ребёнок, он всё понимает и имеет право понимать, но конечно же ответить у него не получилось.

Какое то время, Шатолон стоял, не понимая как поступить. Возможно он совершил ошибку, кормя Генри информацией, которую сам и не проверил (он сам не читал те книги, которые давал Ософу).

— Эта твоя философия тебя и погубит - вот увидишь! - почти со злостью сказал он. - Знаю я таких, "философов". Ничего они в жизни не добиваются, а после с голода дохнут, шляясь по безлюдным улицам. Ты таким же хочешь быть? Разве это лучше чем быть сытым и защищённым в кругу своих братьев?

Генри обхватил за плечи своего товарища холодными и дрожащими руками. Тот же, из этого обхвата вырвался и отошёл на два шага назад.

— Я могу совместить и то, и другое": и правду, и "стаю". - сказал Ософ.

Тишина. Генри тяжело дышал, практически в лицо Шатолону. Маленький мальчик, сумел повзрослеть настолько быстро, что вмиг стал старше своего главаря. Он был на голову выше, на извилину умнее и на шаг первее к осозанию, ужасному осознанию. Шатолон не думал и не хотел думать, пытаясь отгородить свою голову от истины притворной глупостью. Якобы, он не осознаёт того, что рано или поздно "стая" падёт, и начнётся "крах империи".

— Зная правду, в "стае" быть, ты не захочешь. - наконец сказал он.

О чём же ты, мой дорогой Шатолон? Неужто ты внезапно осознал всю невозможность лёгкой и безмятежной жизни? Неужто ты повзрослел, и теперь после твоего совершеннолетия начал бояться за то, что тебя могут упрятать в клетку? Неужто осознал, что после преступления следует наказание? Или же ты боишься за будущее Генри, у которого ещё есть шанс на исправление и шанс на другую жизнь?

Так или иначе, Ософ не был глупым парнем, хоть и не пытался показывать способности своего ума. Он сам покинул свою "стаю", сначала нанялся дворником, после грузчиком, далее официантом, где он и работал следующие несколько лет. Серьёзной работой и умением копить, он купил себе хороший дом, в спокойном районе и с приятными, не навязчивыми соседями. Где работал Генри сейчас он и сам не знал, так как был он то одним рабочим, то другим: в один день он был журналистом, а в другой водителем. И всё ради денег, ведь человек - раб своего счастья, раб своих вещей, а вследствии и раб своих денег. Никаких друзей, никакого удовольствия от жизни; он лишь прогрессирует по карьерной лестнице, чтоб разбогатеть и возможно, ровно после этого, получить то самое долгожданное счастье. Но счастья этого не будет, как минимум по той причине, что ему осталось жить чуть меньше суток. И вот так просто, этот современный человек, проспал всю жизнь, ведь каков смысл жизни, если твой смысл это заработок без преднамеренных целей? Деньги ради денег, вещи ради вещей, и, рано или поздно, ты уходишь из этой жизни так же, как и все другие. Разница нулевая: все мертвецы лежат в гробу одним и тем же способом.

Ох, Генри, мой дорогой Генри! Как же я тебя понимаю, как же чувствую и осознаю твои понятия насчёт жизни! У тебя страх вернуться в ту нищету, из которой получилось выбраться. Но ведь не каждый человек был в том же состоянии как и ты, хоть и каждый нищ по своему. Ох, Генри, неужели тебе было сужденно с самого начала мучиться, а в конце то концов, уйти с этой жизни без следа? Но ведь и была попытка прославиться, ведь так?

И вправду, Генри начал вспоминать ту холодную февральскую ночь, когда тот стоял под уличным фонарём с сигаретой в зубах, пытаясь небрежно рассмотреть слова на бумажной рукописи, которую он, собственно, и написал. Прочтя ещё несколько раз одно и тоже слово "маршировать", и каждый раз читая это слово по разному, тот сомкнул глаза от усталости, достал сигарету с зубов и вытряхнул с неё пепел. Его подчерк разочаровывал даже его самого, но надежда оставалась на качество самого романа. Выпустя изо рта сначало дым от табака, а после уже пар от холода, тот съёжился и начал немного подпрыгивать носками ног, в попытках согреться. После же, потушив сигарету и выбросив её куда подальше, Генри посмотрел на свои часы: без двадцати минут одиннадцать. Скоро уж полночь, а тот стоит и всё ждёт, да чего и сам не зная. Волнения и тревога? Неуверенность в себе заставляет его душу замёрзнуть и не делать шаг в сторону своей цели? Или может он не удовлетворён своим творением? Рано или поздно он решился, и через несколько минут, пройдя через револьверные двери, Генри оказался в зале ожидания, хотя это был больше не зал, а скорее коридор ожидания: длинный коридор практически без видимого конца и с молодой девушкой, сидящей за документами, в единственном углублении во всём коридоре. Генри Ософ сел на диван как можно ближе к ней, учитывая тот факт, что в этом коридоре не было больше никого. Хоть он и не был сильно разговорчив, а скорее полностью наоборот - очень скрытным и стеснительным, но красота девушки серьёзно его к себе приманила. Будто вкопанный, он не мог отвести глаза от неё, от её белоснежной кожи, чёрных и прямых волос, от её маленького носа, отчётливых губ и от её тёмно-карих глаз, которые внезапно оказались на Генри. И вот уже эти двое смотрят друг на друга. Полная тишина. Ни один из них и не планирует шелохнуться. У него вскипает кровь, лицо начинает гореть, ему становиться невероятно жарко.

— Мистер Джой готов вас принять! - сказала она так громко, чтобы услышали все во всём коридоре, хоть никого кроме Генри тут не было.

Он от испуга встал с дивана, все его мысли и чувства встряхнулись, он больше не знал о чём думать. Её голос был практически роботическим, не человечным. Генри перестал видеть в ней нечто схожее с человеком. Теперь он посмотрел на лицо это барышни с другого градуса, с другой стороны. Теперь она не вызывала желания любоваться её красотой, не заставляла чувствовать терзающую, но нежную любовь к ней, она перестала быть снежнобелой лебедью. Теперь Ософ смотрел на неё с похотью, отвратительной похотью, на чём он сам себя и поймал, отвернулся от неё и впредь больше не смотрел и даже не думал о ней. Любить тоже нужно уметь, мой дорогой Генри.

Впереди его ждало примерно тридцать быстрых шагов, пока тот не подошёл к единственной двери во всём коридоре ожидания. И прямо у двери, до того как схватиться за ручку, его нос почувствовал знакомый острых запах табачного дыма. Дым будто просачивался сквозь щели двери серым паром. Казалось, что его было столь много, что такая масса могла бы образоваться только лишь от пожара какого-нибудь громадного здания. Генри схватился за ручку двери и отворил её. Зайдя внутрь, он увидел ту же серо-белую пелену дыма, которая и проходила за двери. Он закрыл дверь и утонул в этом тумане из отравленного воздуха. От такого напряжённого воздуха голова кружилась, были чувства будто всё происходит не наяву, а всего-лишь во сне. На стенах были разные плакаты, которые удавалось рассмотреть, несмотря на весь табачный дым: то плакат какой-то рок- группы, то плакат некой партии с номерным знаком 73 и с лозунгом под числом: "Свобода - это мы! Голосуйте за 73, и будущее будет за нами!", то плакат, на котором изображён некий учёный М., сумевший отправить в космос очередной беспилотный космический аппарат (ниже на этом плакате была написана очередная затасканная, почти сгнившая цитата, вызывающая отвращение своей фальшью, по типу: "На чудеса способны все!" или "Любой может прыгнуть выше своей головы!"). Ософ прошёл дальше по кабинету и, увидев мистера Джойа, курящего здоровенную сигару, чья ширина была несколько громаднее большого пальца взрослого мужчины, с поднятым на стол ногами, подошёл поближе и сел на встречную кожанную скамью. Джой опустил свои ноги, как подобает любому "джентельмену" и проявил своё гостеприимство тем, что предложил гостю сигару. Тот отказался. После Джой выхватил у Генри его рукопись с вопросом:

— Вы Генри Осов?

— Генри Ософ, если точнее. - ответил он.

— Хьюгай?

— Верно, это я.

— Вы достаточно долго до нас дозванивались, мистер Хьюгай... - его, несколько, пухлое лицо было наклоненно вниз к рукописи, но глазами, из под бровей, он смотрел на своего гостя.

— Да, знаю, но вы должны мне помочь, вы просто обязаны!

— Да вы что? - захихикал Джой. - Уж обязан ли я?

— Пожалуйста...

— Это уже другой подход. Я надеюсь что ваше... ваше... а что это? - поднял голову он.

— Роман.

— Я надеюсь что ваш роман, будет иметь хоть какой-нибудь намёк на профессионализм, а не что-то схожее с записками детей к Санта Клаусу.

Он вновь опустил голову вниз и начал читать всё про себя. Генри ждал, с невероятным волнением. Ему было страшно услышать в свою сторону строгую критику, хоть он сюда за ней и пришёл.

— Сколько тут страниц? - спросил он, не меняя тон и продолжая читать.

— Двадцать девять.

— Будут несколько глав или это вся история? - поднял на него взгляд.

— Вся.

— Хорошо. - снова продолжил читать.

Следующие десять минут, стояла абсолютная тишина. Редактор читал, Ософ же ждал его, смотря то на дрожащую руку, то на выражения лица мистера Джоя, чтобы определить: нравится ли ему повесть, или же всё мусор? Он посмотрел на стол главного (и единственного) редактора: кроме разных бумажек, рядом стоял стакан с тёмно-коричневым виски и стеклянная пепельница, в которой и лежала не потухшая сигара.

— Ох, точно, я же совсем забыл спросить. - внезапно отодвинул от себя рукопись и посмотрел на Генри полузакрытыми глазами. - Я знаю, что эти вопросы не так уж и важны, но меня в любом случае обязывают задавать их каждому, кто хочет опубликовать свои величайшие (сказал он это с явной насмешкой) творения в каких-то изданиях, через нашу редакцию.

Он немного прокашлился, а после, словно машина, начал спрашивать до этого заученный текст, заранее зная ответ:

— Сколько вам лет и какова причина, по которой вы хотите воспользоваться услугами редакции?

— Мне будет 28 в следующем марте и я считаю, что имею достаточный потенциал, чтобы стать успешным писателем, поэтому я надеюсь на...

— Да-да, все так говорят, можешь не продолжать, я сам всё докончу. - он опять придвинул к себе рукопись и продолжил читать.

Генри был в замешательстве. Нет, даже не в замешательстве, а в бешенстве от этого. Такой несерьёзный и непрофессиональный подход к такому серьёзному и профессиональному делу попросту разочаровывал. Генри потерял какое-либо доверие к мистеру Джойу. Это был момент, когда тот потерял остановочный механизм, и теперь любая искра могла бы вызвать необратимый взрыв.

В моменте, редактор Джой на несколько секунд замычал, посмотрел на лицо Генри и спросил:

— А что это за слово?

— Маршировать. - грубым голосом ответил Ософ.

— Да? - приподнял левую бровь мистер Джой. - А я думал, что что-то про мариновку.

Ософ смотрел в лицо редактору с явным желанием узнать все ли у него дома. Возможно эта и была неудачная шутка или, возможно, правда, что тот ошибочно прочитал слово, учитывая ужасную калиграфию Генри, но чувство того, что тот хотел врезать ему как бы посильнее никуда не делось, даже с учётом обоих вариантов. Генри был на нервах. Он злился, он боялся и хотел убраться отсюда как можно скорее. Ософ планировал уже обратиться к разным изданиям, в надежде, что хоть кому-то приглядится его творение. В его планах было издание "Щёлково небо" куда обычно и обращались все, кто ожидал от своих произведений солидной прибыли и достаточного дозволенного времени на создание текста. В общем, он хотел жить богато и легко, как хотел и раньше, так же как и все другие. И вправду ведь, кто от этого откажется? Бесспорно, жить с мешками денег и в дальнейшем бездельно просиживаться без дела - явно лёгкая жизнь, к которому все и стремятся. Поэтому, давайте позволим голове Генри быть заполненной мечтаниями. Возможно он всё-таки уникален? Возможно он особенный, избранный? Вероятно у него есть талант, которого нет ни у кого другого, и он вправе стать следующим Джеком Лондоном?

Так или иначе, возвращаясь обратно в реальность, Генри поймал себя на том, что тщательно рассматривал секундную стрелку настенных часов на левой стене, после того, как дым от сигары начал понемногу рассеиваться.

11, 12, 13 секунд. 14, 15, 16, 17, а время проходит так долго, что хочется мигом оказаться в постели, но не в своей, а в чьём-нибудь другом. Дело в том, что дома у Генри не работает отопление, а через щели окон на постоянной основе входит холодный ветер. Поэтому даже в спальне всегда было очень холодно, и Ософу всегда приходилось лежать в покрове нескольких одеялов.

В это время редактор оказался у последней страницы, и, внезапно, его разбегавшиеся по строчкам глаза остановились. Он уже смотрел не на бумагу, а на то, что находилось сквозь него на стол или же ещё дальше на пол. Будто чудище, каких никто не видал, ухмылялся ему в лицо с разъярёнными глазами и не останавливающимися ноздрями. Но мистер Джой не чувствовал страх, а скорее непонимание. Он вновь поднял голову, но медленее чем обычно, с зажмуренными бровями и приоткрытым ртом.

— Почему МанМан так поступил?

За этим вопросом следовала достаточно странная тишина, ведь Генри обдумывал вопрос редактора, не понимая о каком моменте тот спрашивал. После он вспомнил, что тот на последней странице, тогда он и ответил:

— У него не оставалось другого выхода.

— По вашему убийство это выход? - отбросил от себя бумажку, и подвинулся ближе к Генри.

— В тот момент это был единственный выход. - всё холоднее и холоднее отвечал Ософ.

Джой взял сигару с пепельницы и продолжил курить. Он закинул голову назад, его шея хрустнула, и тот зажмурил глаза от той же усталости, что и мучала Генри. Дальше следовал зевок, и мистер Джой, посмотрев в сторону рукописи, затушил сигару и обратился к Генри:

— Неправда ли странно то, что в кабинете нет окон? Не думаете?

— Какое это сейчас имеет дело к моему роману? Не поймите меня неправильно, мистер Джой, но я бы хотел как можно скорее уединиться с собой в своём доме, поэтому не нужно задавать такие ненужные вопросы не имеющие ничего общего с делом. Мне интересно лишь то, что вы хотели бы изменить в моём тексте.

— Знаете... - тот протянул руку к стакану виски, - я бы изменил последние 11 страниц уж точно.

— Что же вам не понравилось в финале моей повести? - с удивлением спросил Генри.

— Да всё, на самом-то деле. - он закинул голову назад, глотая остатки горького с виду виски. - Нет причины показывать столь ужасающую жестокость и агрессию. Попросту нет причины. Никто никому ничего не сделал. Остаётся лишь психически нездоровый герой, с странным именем, который насилует, а после даже, к концу, осмеливается до убийства. Никто не одобрит такой глупости. Такой сюжет, не считая всех орфографический ошибок не...

— Ах значит так да? Хорошо, просвятите меня ещё, расскажите мне смысл моего же романа! Давайте, я жду!

— Суть проблемы заключается в неправильно построенном сюжете. Нет смысла злиться на меня, мистер Хьюгай, любой другой редактор сказал бы вам тоже самое. Вам всего-лишь то нужно изменить текст.

— Но всё идеально, практически в совершенстве, стоит на своих местах. Если мы всё поменяем то... всё поменяется, этого будет не вернуть другими способами. Именно такое построение текста и может вызвать те чувства, которые вы, мистер Джой, прочувствовали в первую минуты после прочтения этого романа. В этом и заключается совершенство, поэтому этот роман и уникален! Я не позволю менять в нём ничего!

— Чувства? - спросил он пытаясь показать себя с дружеской стороны, ведь в ином случае, после разговоров был бы шанс на то, что б они обменялись кулаками, чего Джой не хотел. - Чувства не главное, Генри. Могу я называть вас так? Хорошо, Генри. Текст должен иметь в себе смысл, ну просто обязан! В ином случае у вас не получится построить себе успешную карьеру. Это только у популярных писателей есть право на такие эксперименты, ведь они уже узнаваемы. Генри, не поймите меня неправильно... Генри?

Генри перестал слушать. Он встал со скамьи и направился к выходу. После остановился и повернувшись к Джою сказал:

— Это всё чушь! Ересь! Блажь! И какой тогда смысл делать так же как и все? Какой смысл не отличаться и быть схожим с другими? Мы люди, хоть и не полностью уникальны, но в свою очередь имеем право выбирать то каким быть и то, как жить. Если я напишу роман как сотни и даже тысячи других, то успеха не будет и в помине! Ведь тогда, эти сотни и тысячи одинаковых писателей написали бы сотни и тысячи одинаковых произведений. И кого тогда будут читать больше? Одному Богу известно.

И хоть он не высказался полностью, не вызжал из себя всё до последней капли, но это было достаточно, чтобы оставить мистера Джоя в недоумении. И вот Генри идёт по коридору, вдыхая в лёгкие кислород, а не грязный, надсадный и отвратительный воздух, впервые не чувствуя сонное головокружение, проходит мимо той фигуристой девушки, несмотря и не прощаясь с ней, хотя та и провозгласила своим широким роботическим горлом: "До свидания". Он касается двери, пытается её открыть, та сопротивляется, но вскоре поддавшись, раскрывается и отпускает Генри в холодную ночную жизнь.

Эту ночь, Ософ Генри помнил очень хорошо, будто это произошло несколько месяцев назад. В реальности же, прошло более 15 лет. Он ещё не раз пытался опубликовать свою повесть в разных изданиях, но как на зло: никто не соглашался. Для них повесть была слишком жестока, якобы без выраженной причины, а то, что жизнь бывала такой же жестокой и несправедливой, их не волновало, они желали чего-то большего. Генри всего-то навсего перевёл реальность в бумагу, через шариковую ручку, а изданиям, реальность не нужна была; им нужно было что-то нереальное, что-то, чего в обычном, бытовом мире произойти не могло было быть возможным: какую нибудь сказку о золотом яичке, или сказку об избужке на курьих ножках и бабе-яге, летающей на своём чугунном котле.

Его же персонаж, по имени МанМан, это персонаж, проявляющийся как в мыслях человека, так и в его душе. МанМан не конкретная личность, а обобщённый образ, присутствующий у всех нас, но по разному. От этой разности и зависит то, останутся ли в наших головах "нежеланные" мысли или же обратяться они в реальность. А следовательно, от этого мы, то есть общество, и можем определить состояние человека общим словом "псих" или же "шизик", как принято говорить в простонароде про, так скажем, необычных людей, не умеющих скрывать всё так же хорошо, как и "нормальные" люди. Хоть мысли и одни, в отличии от интенсивности идей, но одни лицемерно это подавляют и считаются образным показателем законопослушного гражданина, и честной, успешной личности, другие же, не осознавая того, как всё устроенно, поддаются идеям МанМана, которые, повторюсь, есть у всех, но вопреки этому начинают считаться психологически неуравновешенными или же психологически неустойчивыми, что, собственно, одно и тоже. МанМан вжился в вены, капилляры, артерии, в кости, в плоть и в мозг Генри; он полностью состоял из "ненужных" мыслей, от которых ему же было хуже. Это, так называемая, болезнь, от которой он так и не смог избавиться.

И вот, стоя перед кухонным столом, многие годы спустя, его ощущения стали намного чувствительнее от прежних мыслей, что нельзя было сказать про его эмоции. Перебирая каждую песчинку и каждую частичку своих рассуждений, он пытался остановить работу своего механического мозга на одной мысли, нежели чем по-свински перебирать всё сразу. Голова всё так же кружилась, якобы он вновь оказался в том дымчатом тумане из табака. Нужно было подышать свежим воздухом, возможно с приливом кислорода в кровь, мысли бы оживились, встряхнулись и посмотрелись бы с другого ракурса. Незаметно для себя, проходя через дверной проход от кухни до входной комнаты, Ософ заметил, что затемнения пропали, солнце поднялось с заката и нахлынул свет, освещающий все комнаты. Он посмотрел в окно, раздвинув шторы, в надежде на то, чтобы увидеть жизнь, живую жизнь за стеклом. Ему всегда было интересно понаблюдать за проходящими за его окном "существами", как он сам и говорил. А говорил он так, потому что в его понимании: " Не каждый проходящий мимо: человек, хоть и "одет" в человеческом обличии. Иногда даже животные по-человечнее самих же людей", говорил он, осознавая и то, что сам является этаким человеком.

А ведь все люди такие одинаковые и такие разные, не правда ли? Кто-то проходит мимо окна быстро, спеша, опаздывая куда-то, сломя голову. Кто-то же прогуливаеться, наслаждается этой жизнью, будто это их последний день. Но ведь они же объединены: все идут хоть и по схожим дорогам, но с разной целью. Кто-то проходит слева на права, другой же наоборот - справа на лева. И все проходят мимо окна. Для Генри не существует больше никого в этом мире, кроме него самого и проходящих мимо его стекла людей. Все кто пропадает с его радаров видения, перестают для него существовать. Этим он и наслаждается: смотрит на людей, пытается разгадать тайну о их целях, о их пути, возможно попадёт и угадает, возможно придумает свой собственный сюжет. И каждый раз как тот задавался вопросом: "А куда ж они всё-таки идут?", сразу же находил на свой же вопрос ответ, возможно неверный, возможно утрированный, но на час с лишним это занятие затягивало. И вот, пользуясь своей фантазией, Генри поднимал уровень своего дофамина, иногда уходил в "свой мир", откуда мог не возвращаться ещё несколько часов, а в конце то концов, заканчивал говорить с самим собой, находил себе вообще в другой комнате, занимающимся совсем другим делом. В эти моменты, он переставал контролировать своим телом; душа воистину освобождалась и плыла по течению вместе с разумом.

Протерев рукой окно, тот попытался посмотреть сквозь него, хоть это получилось не сразу из-за того, что глаза фокусировались на летящих в разные стороны частичек пыли. Рано или поздно, глаза сумели посмотреть сквозь стекло на дорогу, на деревья, на дома, на безоблачное небо, но было особое ощущение, что чего-то не хватало. Генри покрутился со стороны в сторону своими глазами, пытаясь обнаружить пропавший элемент портрета, что у него получилось не сразу. Хьюгай заметил то, что улица его была абсолютно пустой и безлюдной, что было неприятно странным, будто переписанным с наиболее чуждого сна. Но сноведением назвать это было сложно: всё казалось слишком реальным. Голова всё продолжала крутится, как болт, пытающийся вкрутиться в свою дыру, и Генри со страхом того, что вот вот потеряет сознание, отворил окно, жадно вдыхая через ноздри на удивление чистый воздух. Не волнуйся, Ософ Генри, за воздух платить не нужно, дыши сколько сможешь. И вот, держась локтями за нижнюю часть окна, разум и мысли застыли, прекратили колеблиться - ему стало получше. Чувство тошноты и учащённое сердцебиение пропали, Генри взял себя в руки. Он решился встать и осмотреться, может что-то изменилось?

Странным было отсутсвие каких-либо изменений. Обычно, в ситуации когда человеку плохо, когда тот падает на землю, а после поднимается с восстановлением рассудка, тот замечает на себе взгляды многих людей. В этом же случае, была полная тишина, полная безлюдность и полное одиночество. Ософ с грохотом закрыл окно, выбежал к двери, надев своё чёрное пальто и открыл врата своего "царства". После он принялся медленно выходить из своего дома, не рискуя и так своей короткой жизнью. Оглянувшись ко всем концам улицы, тот никого не заметил. Ни души: ни постоянных прохожих, ни жителей однотипных домов, ни дворовых собак и кошек, ни свободно бегающих куриц, буквально никого. В небе не летали птицы, через окна других домов никто не виднелся, машины перестали ездить, казалось, что всё погибло ещё до самой смерти Генри в знак уважения и почёта. Всё рыдало и оплакивало будущее Ософа.

Внезапно нахлынул холод от безпредупредительного ветра и Генри скукожился, застегнув своё пальто. Он пошёл вдаль, к другим таким же домам, попутно смотря в окна этих же домов. И что бы вы думали? Никого - все испарились. Генри ускорился, в моменте даже бежал. Он искал и искал, хоть кого нибудь в этом мире. Тот ли это мир в котором он родился и вырос? Или же он незаметно для самого же себя погиб? Так скоро? Он продолжал выискивать хоть кого-то, с волнующимся сердцем, которое готово было вот-вот выпрыгнуть из своего каркаса. В горле комок, дыхание прерывалось, холодный пот наряду с горячим смешивались и образовывали жижу, Генри готов был расплакаться, но этого не случилось.

Ософ замер, он осознал, что такая попытка найти кого-то была глупа и тот решился вернуться обратно домой. И так всю жизнь провёл то в своём доме, то на своей работе. Других мест он не знал, с людьми он не общался, считал это абсурдным и ненужным действием. Он больше никого не знал, ни с кем не хотел общаться, но в то же время хотел встретиться хоть с каким-либо представителем живой природы.

Подойдя к своему дому, Генри заметил открывшуюся дверь и вспомнил, что забыл её закрыть от своей рассенности и стресса. Закрыв дверь, он услышал звук открывающейся двери с противоположной стороны дороги, куда тот не ходил. Ософ увидел там своего нового знакомого Джоэля. Неописуемым было чувство Генри: это была не только волнительная радость, но и чувство спасения, как будто его сосед протянул руку помощи тонущему бедняку. И вот, тонущий оказался на суше, лёгкий шок вместе с дрожью медленно вытекают с тела и Ософ смотрит прямо на затылок своего единственного знакомого Джоэля. Как бы открыть рот, чтобы сказать. Ему нужно что-то сказать, без этого он умрёт без какой-либо попытки помощи, без внимания, без ничего и всё пропадёт, как капля в море. Счастье, громадное счастье, будто наковальня спала с груди Генри, и сердце его трепетало и готово было взлететь. Радость, какая же радость; вот же он - человек! Или же не человек это? Джоэль ли стоит перед ним в данный момент? Надо его окликнуть, позвать его, пока тот не зашёл на территорию своего крыльца и после вовсе не пропал в своём доме. Но сколько же чувств играются с рассудком Ософа! Он счастлив и рад такой встрече, он остерегается, волнуется, ему страшно, что смерть по его душу появилась в форме его знакомого. А что если это и вправду смерть? Может сбежать? Спрятаться? Но куда, от смерти ведь не сбежишь? Иль судьба у меня не такова?

Генри Хьюгай думал и думал, и думал, но ведь время идёт и нужно спешить, а Джоэль уже поднялся по ступенькам к своему крыльцу.

— Джоэль! - рано или поздно решился Генри и вскрикнул сломанным, дрожащим голосом.

Джоэль немного вздрогнул от неожиданности, нахмуренно повернулся в сторону Генри, а заметив его внезапно повеселел:

— Здравствуй, сосед! - он сразу же заметил то, как Генри тревожно задыхался.- Чего случилось, почему так взволнованны этим спокойным утром? Не беда ль на вашу голову?

Хьюгай замолк. Он подбирал в своей голове слова которые могли бы описать его ситуацию, но всё было тщетно, ведь никакие, такие, слова не вспоминались, казалось они совсем не существовали. И вот они оба молчат, стоят в больно уж чудной тишине. Ософ открыл рот, думая что этим слова внезапно вылетят из его губ и просветят своего товарища. Но ничего не происходило. Глаза слезились, горло было жёстким и сухим, словно пустыня. И вот, решившись, за тихим стоном проследовал следующий вопрос:

— Сосед, который час?

Джоэль скрутил свой левый рукав и посмотрел на свои наручные часы.

— Без пятнадцати минут девять. А что, что-то стряслось?

Осталось: двадцать два часа и двадцать пять минут.