Пролог. Былая страна

За окном шелестел дождь. В полузабытьи, на грани сна и яви, Сюй Баосинь почудилось, будто она вернулась в родную страну.

С самого детства она любила звук дождевых капель. Ради этого отец выстроил снаружи её женских покоев искусное приспособление: в нем использовалось множество бамбуковых трубок разной толщины, прикрытых сверху зарослями трав и цветов. В те дни, когда ей было тоскливо, а погода стояла ясная, раздавался шум дождя — то стремительный, то затихающий, утешая её душу. Было трудно разобрать: то ли сердце следовало за волей дождя, то ли дождь повиновался воле сердца.

У этого устройства было имя — «Дождевое божество», но Сюй Баосинь привыкла называть его просто «Дождик».

Когда великий генерал Лоу Вэнь впервые переступил порог их дома, он проявил к «Дождевому божеству» немалый интерес. Осмотрев его со всех сторон, он вызывающе расхохотался и бросил окружающим: «У людей гибнущей страны — поступки обреченных. Истинные слова. Царство У должно пасть, и поделом ему пасть в мои руки».

Солдаты получили приказ, и «Дождевое божество» разобрали до последнего винтика. Великий генерал, придерживая меч, поднялся в дом, рывком распахнул двери женских покоев и, постояв на пороге, оглядел Сюй Баосинь. Он вздохнул: «У людей гибнущей страны — облик обреченных. Эту маленькую принцессу я забираю себе. И пусть никто не смеет оспаривать её у меня, даже император!»

Тот год принцессе У Сюй Баосинь только исполнилось шестнадцать. Ей уже выбрали жениха, но свадьба еще не состоялась. С малых лет она не знала лишений, кроме отца не видела других взрослых мужчин и уж тем более никогда не подвергалась столь дерзким взглядам.

В тот год великому генералу империи Чэн, Лоу Вэню, было сорок три. За двадцать лет походов он провел более сотни сражений и не знал поражений. Под его взором даже император отводил глаза.

Сюй Баосинь забыла, был ли в тот миг рядом кто-то еще. Она помнила лишь невыносимое горе и желание то ли убить себя, то ли прикончить незваного гостя. Но в итоге она не сделала ни того, ни другого. Словно оцепенев, она видела перед собой лишь обтянутое доспехом брюхо — огромное, заполняющее всю комнату. Голос будто исходил из этого нутра. Это и стало её главным впечатлением от генерала на всю жизнь; даже за долгие годы в одной постели к этому образу мало что добавилось.

В тот же день Сюй Баосинь посадили в повозку и отправили в Восточную столицу империи Чэн, Лоян. С тех пор она навсегда покинула родную страну и возвращалась туда лишь во снах.

— Принцесса... — голос был мягким и покорным, в точности как прежде. Сюй Баосинь глубже погрузилась в сон, на её губах заиграла улыбка — она капризно не желала просыпаться.

— Принцесса, — голос остался мягким, но в нем прибавилось твердости.

Сюй Баосинь пришла в себя. Это не речное прибрежье Цзяндуна, это Лоян. Здесь она — взрослая женщина, пленница, наложница, мать. Здесь у неё нет права нежиться в постели.

Она открыла глаза. Прошло почти восемь лет, но каждый раз после пробуждения её сердце на миг оставалось там, в глубине сна. В груди зияла пустота, неспособная вместить окружающую реальность.

Великий генерал Лоу Вэнь созвал всех жен и наложниц, что находились в поместье. Для него это было обычным делом: все женщины в доме, независимо от происхождения, считались «военными трофеями», которыми стоило похвалиться.

Лоу Вэнь управлял семьей так же, как армией. Каждой из более чем трехсот семидесяти жен и наложниц он присвоил воинское звание: законная супруга была генералом, любимые наложницы — помощниками генерала, младшими генералами или адъютантами, остальные же числились офицерами, командирами отрядов или звеньев.

На каждом собрании у каждой было строго определенное место. За ошибку в строю понижали в звании или даже секли плетью. Поэтому, несмотря на огромное количество женщин в поместье великого генерала, эта пестрая толпа никогда не выглядела беспорядочной — во всем чувствовался суровый закон.

Лоу Вэнь гордился этим и как-то хвастался: «Если бы я потратил немного сил на ваше обучение, вы, хоть и женщины, не уступили бы в бою равному числу мужчин».

К счастью, великий генерал никогда не претворял эту мысль в жизнь. Он не позволил бы своим женщинам видеться с чужими мужчинами и уж тем более не допустил бы настоящей схватки не на жизнь, а на смерть.

Сюй Баосинь была исключением. Ей не дали «воинского звания». В поместье она по-прежнему оставалась «принцессой У». Все, включая великого генерала, звали её именно так.

Принцесса У — слова «царство У» никогда не опускались, чтобы не путать её с настоящими принцессами империи Чэн. Слово «принцесса» часто произносили с особым нажимом, сопровождая странными гримасами, будто передавая друг другу некий негласный секрет.

У Сюй Баосинь не было секретов. Она даже редко скрывала свою ненависть к мужу Лоу Вэню и императору Чэн. Парадоксально, но великому генералу это даже нравилось. Как он сам говорил: «Всю жизнь я только и делал, что стирал страны с лица земли да забирал женщин. Принцесса У меня ненавидит? Пускай ненавидит. Что мне сделает эта бабенка со всей своей ненавистью? Ха-ха, мне как раз по душе такой её норов».

Сказать-то он сказал, но, кроме Сюй Баосинь, ни одна женщина в поместье не смела выказать перед генералом и тени неприязни.

Множество наложниц выстроились в ровные ряды во дворе. Сюй Баосинь стояла особняком, впереди, с правой стороны. Это было её место — исключительное, но совершенно бессмысленное. Она оставалась принцессой павшего государства, без опоры, без связей и без власти.

Сегодняшний сбор был странным. Во-первых, было слишком рано — еще не настал полдень. Обычно в это время генерал либо отсыпался после попойки, либо занимался делами в ведомстве. Во-вторых, выражение лица Лоу Вэня было непривычно суровым. Он стоял под крытой галереей; его живот казался еще огромнее, чем обычно, так что те, кто был ростом пониже, почти не видели его головы.

Появилась и законная супруга, встав рядом с генералом. Это было редкостью. Госпожа Лань (из знатного рода Лань, ровня семье Лоу) носила звание «генерала», но почти никогда не участвовала в подобных сборищах.

Лицо госпожи Лань было столь же серьезным, в нем читалась скорбь.

Великий генерал слегка кашлянул и заговорил непривычно тихим голосом:

— Сын Неба... Сын Неба скончался. Вся империя Чэн погружена в глубокий траур.

Все были поражены. Нынешнему императору едва перевалило за пятьдесят, и слухов о его тяжелой болезни не было. Он покинул своих подданных внезапно.

Госпожа Лань тихо всхлипнула. Её родная сестра была императрицей, так что смерть императора была для неё еще и личной потерей.

— Кхм... — Лоу Вэнь проявил некоторую неловкость, словно читал указ, полный редких иероглифов. — Скоро... я должен прибыть во дворец... принять завещание покойного императора. Вы все... должны облачиться в траурные одежды. Чем невзрачнее, тем лучше. И нужно плакать. Кто прольет больше всех слез — тому награда. И еще: те из вас, кто родом из земель У, Шу, Лян или Цзинь — вы должны рыдать особенно горько. Если не справитесь и навлечете беду, не говорите потом, что я...

— Пфф. — Вдруг кто-то издал смешок.

Даже в обычное время прерывать речь великого генерала смехом считалось непрестительным преступлением, что уж говорить о дне всеобщей скорби? Наложницы опустили головы, боясь оглядываться, но в глубине души каждая понимала: только один человек мог быть настолько дерзким.

Лоу Вэнь покосился на принцессу У, намереваясь простить её в очередной раз — в конце концов, он прощал её уже многократно.

Но из-за его огромного живота этот взгляд и заложенная в нем мягкость не дошли до адресата.

Сюй Баосинь тоже опустила голову, пытаясь скрыть улыбку, но не совладала с собой. Смешок «пфф» перерос в «хи-хи», а прежде чем генерал успел её одернуть, разразился открытым, неистовым «ха-ха».

Лоу Вэнь втянул живот. Его лицо выражало крайнее изумление; погруженный в скорбь, он даже не сразу рассердился.

На самом деле Сюй Баосинь было страшно, но она не могла остановиться. Пустота, так долго таившаяся в её сердце, вдруг прорвалась, словно плотина. Оказалось, она не была пустой — оттуда хлынул поток копившихся чувств, превращаясь в безудержный хохот.

— Ты... а ну, замолкни! — Лоу Вэнь наконец пришел в себя и свирепо прикрикнул на неё.

Сюй Баосинь не могла замолчать. Она обхватила живот руками, содрогаясь от смеха. Даже если бы в этот миг ей на шею опустился клинок, на её лице застыла бы улыбка.

Великий генерал действительно выхватил меч из ножен. Он мог мириться с мелкими капризами принцессы У, но не мог стерпеть столь публичного вызова.

Госпожа Лань протянула руку, останавливая мужа:

— Она, верно, лишилась рассудка.

— Безумцы тоже должны соблюдать правила, — генерал наполовину убрал меч, с трудом спустился по ступеням и размашистыми шагами подошел к принцессе. Рукой, которая только что сжимала рукоять меча, он схватил её за тонкое запястье. — Сегодня день особенный. Ты — из У, тебе бы лучше вести себя смирно. Вот вернусь из дворца... хе, не знаю, останешься ли ты в живых.

Сюй Баосинь не сопротивлялась. Она давно оставила бесполезную борьбу, но в душе никогда не отказывалась от ненависти. Она громко спросила:

— Как он умер?

— А? — Лоу Вэнь не понял вопроса.

— Твой император. Как он подох?

Лицо Лоу Вэня изменилось, хватка на запястье стала еще крепче:

— Ты и правда жить расхотела?

Запястье болело так, будто кости сейчас треснут, но Сюй Баосинь не закричала от боли. Напротив, её голос зазвучал еще громче:

— Тогда, в самом начале, император продержал меня при себе целый месяц. Не хочешь узнать подробности?

Лоу Вэнь в ярости взревел и швырнул принцессу У прочь, отбросив её на десяток шагов.

Слова Сюй Баосинь нарушили табу. Много лет назад, когда её только привезли в Лоян, она даже не успела сойти с повозки, как была доставлена во дворец. И лишь спустя целый месяц её передали в поместье великого генерала.

Лоу Вэнь когда-то бахвалился, что даже император не станет оспаривать у него женщину. Реальность показала, что император всё же мог поспорить.

С тех пор Лоу Вэнь ни разу не заикался об этом случае, и Сюй Баосинь послушно избегала этой темы. Но сегодня она внезапно решила перестать притворяться.

Лоу Вэнь постарел, но сила его рук ничуть не угасла. Сюй Баосинь тяжело рухнула на землю, всё тело пронзила боль, но она продолжала хохотать:

— Император Чэн не заслужил легкой смерти, а вину опять свалят на людей из Пяти стран...

Лян, Цзинь, Цзин, Шу и У составляли эти «Пять стран». Со дня их гибели прошло где двадцать лет, где едва десять. Вся их знать и правящие роды были согнаны в Лоян. При любом малейшем волнении при дворе власти Чэн первым делом принимались за «людей Пяти стран».

Лоу Вэнь шагнул вперед, придавил грудь принцессы ногой и снова потянулся к мечу:

— Сначала я прикончу тебя, дрянь, чтобы ты не навлекла беду на род Лоу...

Когда великий генерал был в гневе, кто-то обязательно должен был его остановить, иначе позже он злился бы еще сильнее, вымещая досаду на всех присутствующих.

Госпожа Лань, всё это время шедшая за мужем, вовремя перехватила его руку.

— Она из погибшего рода, стоит ли обращать на неё внимание? Генерал, поспешите во дворец. В такое время нельзя задерживаться дома.

Лоу Вэнь и не собирался убивать по-настоящему. Он убрал руку и ногу, с ненавистью сплюнул и бросил жене:

— Присмотри за этими бабами как следует, я немедленно еду во дворец.

— Помни о самом важном, — напомнила госпожа Лань.

— Помню, помню. Императрица... нет, теперь уже вдовствующая императрица. До темноты она наверняка пришлет за тобой, чтобы забрать во дворец, — нетерпеливо бросил Лоу Вэнь. Он сделал шаг, внезапно замер, настроился на нужный лад, убедился, что готов заплакать в любой момент, и только тогда стремительно ушел.

Госпожа Лань проводила мужа взглядом и повернулась к наложницам:

— Переодеться в траур. Плакать.

Служанки поместья уже приготовили одежду из грубой конопли. Несколько сотен женщин начали переодеваться прямо во дворе, никто не смел возразить.

Госпожа Лань подошла к принцессе У и некоторое время смотрела на неё.

Сюй Баосинь всё еще лежала на земле лицом вниз, захлебываясь в приглушенном смехе.

Госпожа Лань тихо вздохнула. Она не любила эту женщину из-за чрезмерного расположения мужа к так называемой «принцессе У», но и особой ненависти не питала. Как бы муж её ни выделял, в конце концов, это была лишь женщина из уничтоженного царства.

— Это ошибка великого генерала. Не следовало позволять всем называть тебя «принцессой У». Слишком часто слышала это обращение и сама в него поверила, забыв о своем нынешнем положении.

Сюй Баосинь подняла голову, на её лице всё еще блуждала улыбка:

— Императора убили люди из У, верно?

Госпожа Лань слегка нахмурилась:

— Совсем от безделья с ума посходили. — Сзади послышались всхлипывания. Госпожа Лань осталась недовольна, обернулась и крикнула: — Государь растил народ, как своих детей, вы должны рыдать так, будто потеряли родного отца!

Плач тут же вскипел с новой силой.

Госпожа Лань снова повернулась к принцессе У, на чьем лице так и не появилось положенной скорби:

— Несколько дней назад у Его Величества случился внезапный тяжелый недуг... Зачем я тебе это говорю? Сегодня лишь проба. Когда начнется настоящее прощание, выбирай сама: либо плакать, либо умереть.

Сюй Баосинь убрала последнюю тень улыбки и, превозмогая боль, поднялась:

— Дайте мне увидеть его. Только один раз. Я буду обязана вашей милости. Я ненавижу императора Чэн, ненавижу великого генерала, но вам я буду благодарна из жизни в жизнь.

Госпожа Лань всё поняла. Она на мгновение задумалась:

— Иди в свои покои.

«Он» был маленьким мальчиком, ему только исполнилось шесть лет. Он рос вместе с многочисленными братьями, называл госпожу Лань «матерью», а с принцессой У виделся лишь изредка. Он не знал, как к ней обращаться, и обычно просто молча стоял рядом, глядя, как она плачет, и слушая её ворчание, испытывая одновременно сочувствие и скуку.

Сегодня всё было иначе: на лице принцессе У сияла улыбка.

— Чу-эр, ты подрос. Сколько иероглифов уже выучил? Умеешь писать свое имя? Хорошо ли ты ешь? Тебя никто не обижает?

Шестилетний Лоу Чу отвечал коротким «угу», надеясь, что эта встреча поскорее закончится.

Сюй Баосинь говорила долго, пока служанка у дверей не начала поторапливать. Лишь тогда она закончила, обхватив ладонями его маленькое, не слишком довольное личико, и прошептала:

— Ты мой сын. Твоя фамилия не Лоу, ты должен носить фамилию Сюй. Я — принцесса У, а ты — внук императора У...

Лоу Чу вырвался из её рук и громко заявил:

— Моя фамилия Лоу, а не Сюй! Я... — не договорив, он развернулся и убежал. Ему совсем не хотелось быть сыном этой странной женщины. Насколько он знал, «принцесса У» — это просто прозвище, шутка. Один из его старших братьев действительно женился на настоящей принцессе, он видел её издалека — она была совсем не похожа на ту женщину, что осталась позади.

— Мы все — люди из У, навсегда! — крикнула Сюй Баосинь ему вслед. На её лице отразилось горькое разочарование, но она тут же взяла себя в руки. — Он поймет. Даже если сам будет пребывать в неведении, люди империи Чэн заставят его понять.

Сюй Баосинь прогнала служанку, заперла дверь и села на край кровати. Она поняла, что делать некоторые вещи гораздо труднее, чем замышлять их. Через четверть часа она наконец приняла решение: на похоронах императора Чэн она не прольет ни единой слезы.

Лоу Чу был рассержен. Несмотря на маленькие ножки, бегал он быстро. Вскоре он оторвался от сопровождавшей его служанки и вбежал в сад.

Поместье великого генерала занимало огромную территорию, но не было местом для вольных прогулок. Даже в свои шесть лет Лоу Чу знал, куда можно ходить, а куда — строжайше запрещено. Например, в Большой сад заходить было нельзя: если поймают — точно побьют. Зато в Маленький садик на другом конце поместья можно было заходить свободно. Там всё заросло травой, за садом почти не ухаживали, и он стал прибежищем для мальчишек.

Лоу Чу злился и недоумевал. Ему казалось, что он сделал что-то не так, но признавать это прямо он не хотел.

Вдруг из травы впереди выскочило семеро или восьмеро детей. Самому старшему было лет десять, младшему — пять или шесть. У каждого в руках был деревянный меч или копье, а одежда была причудливо обмотана, имитируя доспехи.

— Стой! — крикнул самый старший.

Лоу Чу замер на мгновение, а затем снова бросился бежать. Он не собирался послушно останавливаться. Все эти дети были его братьями — по крайней мере, перед взрослыми они называли друг друга так, но наедине между ними не было и капли братской любви.

Лоу Чу всегда был тем, кто убегает, и всегда — тем, кого догоняют. Вскоре его повалили на землю.

Старший мальчик приставил деревянный меч к носу Лоу Чу:

— Смелый мятежник! Посмел ворваться в военный лагерь! Отвечай по законам военного времени!

Никто толком не знал, что это за «законы», так что всё свелось к тому, что его просто крепко прижали к земле.

Лоу Чу перестал сопротивляться. Он поднял измазанное грязью лицо и громко крикнул:

— Я не мятежник! Я... принес вести!

— Вести? Какие еще вести? — Старший мальчик заинтересовался и убрал меч.

— Император умер.

Старший мальчик стукнул Лоу Чу мечом по голове:

— За такую ложь — смерть!

— Это не ложь, я слышал, как говорили взрослые. Великий генерал уже уехал во дворец. — Дети в поместье привыкли называть отца «великим генералом», произнося это с почтением и гордостью.

Дети один за другим поднялись, на их лицах отразилось замешательство. Лоу Чу тоже встал, отряхнул пыль с одежды, радуясь, что в очередной раз легко отделался.

— Император... тоже может умереть? — спросил один из мальчиков.

— Нельзя говорить «умереть», нужно — «скончался», — поправил его самый старший. Он почесал затылок, и на его лице просияла радость. — Великий генерал поехал во дворец, значит, он будет помогать новому императору. Скоро и меня сделают настоящим генералом!

Остальные дети тоже обрадовались. Никто из них не понимал истинных последствий смерти императора.

— Вы все будете моими адъютантами, офицерами, советниками... А ты — нет. — Старший мальчик ткнул мечом в сторону Лоу Чу. Он мучительно пытался вспомнить нужное слово и через мгновение добавил: — На тебя наложено «запрещение».

— А что такое «запрещение»? — спросил один ребенок.

— Запрещение — это... это значит всю жизнь не иметь права быть чиновником, — старший мальчик выдал простое, но точное объяснение. — Мы все, когда вырастем, станем чиновниками, а он — не сможет.

Лоу Чу не испытывал страстной тяги к чиновничьей службе, но само слово «не сможет» принять не мог. Его лицо покраснело:

— Если захочу — стану!

Старший мальчик расхохотался:

— Ты что, до сих пор не знаешь, что такое «запрещение»? Ха-ха! Ты — сын принцессы У. Правительство установило правило: не давать должностей таким, как вы. Потому что люди из У — самые плохие, значит, и дети у них плохие.

— Я не... — Лоу Чу снова вспыхнул. Но он не был до конца уверен, действительно ли его родила та «принцесса У», и не хотел спорить об этом. Поэтому он сменил тему: — А ты не станешь генералом.

Старший мальчик снова стукнул его мечом по голове:

— Я-то не сын женщины из У. Захочу — и стану генералом.

Лоу Чу отступил на два шага:

— В нашей семье Лоу генералов и так хватает. Великий генерал отправил тебя в лучшую школу — значит, он хочет, чтобы ты стал гражданским чиновником.

На этот раз лицо покраснело у старшего мальчика. В глазах детей семьи Лоу гражданские чины отдавали чем-то трусливым; предел мечтаний — быть генералом.

Пользуясь тем, что братья опешили, Лоу Чу юркнул в сторону и пустился наутек. На этот раз он выбрал узкую тропинку в зарослях, стараясь скрыться из виду.

Спор закончился. Другие дети бросились в погоню, уже не думая о чинах, а просто наслаждаясь игрой.

Это был тринадцатый день шестого летнего месяца четырнадцатого года эры Юаньхэн империи Чэн. Весть о смерти императора стремительно разлеталась во все концы империи. В небе палило нещадное солнце, а в Маленьком садике стайка детей носилась друг за другом, не считая сломанных цветов и пролитого пота.

Когда начало смеркаться, они спрятали деревянное оружие и строем покинули сад. Лоу Чу шел последним — он был грязнее всех, но радости получил не меньше, чем остальные.

Как только дети вернулись в свои покои, их всех собрали вместе. Их заставили переодеться в некрасивую и неудобную одежду и, даже не накормив ужином, заперли в одной комнате. Взрослые велели им стоять на коленях и горько плакать.

Поначалу мальчики решили, что это наказание. Лишь постепенно, из обрывков разговоров взрослых, они поняли: император действительно скончался.

Женщина средних лет отвела Лоу Чу в сторону. Шелковым платком она стерла пыль и следы слез с его лица и тихо сказала:

— Тебе следует плакать усерднее. Сюй-цзи... скончалась.

В зале стоял сплошной плач. Лоу Чу, всхлипывая, тупо смотрел на женщину, совершенно не понимая её слов.

— Сюй-цзи — это принцесса У, твоя родная мать. Она умерла. Госпожа посчитала, что ты должен об этом знать. — Женщина ласково погладила ребенка по голове, вытащила из его волос пару травинок. — Иди, оплакивай.

На лице Лоу Чу застыло всё то же тупое выражение. Он вернулся к братьям, опустился на колени, но не мог выдавить ни слезинки. Глаза были сухими. Он пытался вспомнить, как выглядела принцесса У днем и что она говорила. Она ведь была живым человеком — как она могла просто взять и умереть? Но чем больше он старался, тем сильнее эти воспоминания вытеснялись картинами недавней погони в саду. Образ принцессы У отступал, становясь чем-то призрачным и нереальным.

С того дня шестилетний Лоу Чу перестал плакать и перестал говорить. Ни выговоры взрослых, ни тумаки братьев не могли заставить его произнести хоть слово или пролить слезу. Он открывал рот только во время еды, а в остальное время пребывал в состоянии полной отрешенности.

Взрослые в поместье заподозрили, что ребенок онемел. Братья прозвали его «Маленьким тугодумом».

Великий генерал был очень занят. Лишь спустя полгода он заметил неладное:

— Почему ты молчишь? А ну, говори сейчас же!

Кто-то подошел и вполголоса объяснил ситуацию. Лоу Вэнь издал короткое «о», внезапно вспомнив о принцессе У:

— Эх, у твоей матери тоже был странный нрав. Я ведь ничего такого не сказал. Правительство собиралось разделаться с людьми из У, но пока я жив, расследование до неё бы не дошло. Зачем было от страха кончать с собой? Глупость, истинная глупость. Какова мать, таков и сын. То, что ты онемел, может, и к лучшему — меньше будет неприятностей.

Лоу Чу не стал немым. Вскоре кто-то заметил, что, оставаясь один, он на самом деле что-то шепчет про себя. Просто никто не мог разобрать его слов.

Минуло еще полгода. Великий генерал заслужил доверие нового императора, его положение упрочилось. Он снова вернулся к привычным удовольствиям: вину и женщинам. Он заводил множество знакомств, и почти каждый день в поместье устраивались пышные пиршества.

В тот день гость был всего один. Он не занимал никаких постов при дворе, но был тем самым почетным гостем, которого наперебой зазывали к себе все сановники. Даже великому генералу пришлось ждать много дней, прежде чем удалось пригласить его в дом.

Это был Лю Ючжун, физиономист из гор Чжуннань. За свою жизнь он предсказал судьбы бесчисленному количеству людей, и ни разу не ошибся. Слава о нем гремела по всей Поднебесной еще до того, как он покинул родные края.

Великий генерал, достигший вершин власти, не слишком беспокоился о собственной судьбе. Но в последнее время он чувствовал упадок сил и стал переживать о будущем своих сыновей и внуков. Поэтому он созвал всех до единого, чтобы Лю Ючжун взглянул на них.

Потомков в роду Лоу было великое множество — больше сотни. Их вводили группами; они почтительно приветствовали отца и гостя, а затем вставали в стороне, ожидая предсказания.

После третьего круга вина Лю Ючжун начал рассматривать детей Лоу. Кому-то он бросал пару слов, кому-то просто одобрительно улыбался, не переставая при этом пить и закусывать. Меньше чем за час он закончил осмотр. Все остались довольны, а сам Лоу Вэнь и вовсе не мог скрыть радостной улыбки.

— Неужели у моего третьего и впрямь великое будущее?

— Внешняя мягкость позволит ему заводить друзей, внутренняя твердость — управлять подчиненными. Он опирается на тень предков, поддерживаем братьями, да к тому же родной племянник вдовствующей императрицы. Будущее безгранично. Одно лишь условие: остерегаться неверных друзей...

Третий сын был рожден законной супругой Лань. Он обменялся улыбкой с отцом, услышав лишь слова о «безграничном будущем».

В зал входили дети всё младшего возраста. Комментарии Лю Ючжуна становились всё короче — часто он просто хмыкал или говорил «хорошо», не давая оценки. Лоу Вэню было всё равно: из сотни детей достаточно было семи-восьми талантливых, чтобы здание рода Лоу не рухнуло.

Лоу Чу вместе с несколькими братьями был в третьей группе с конца. Они ждали слишком долго, животы у них подвело от голода. При виде столов, ломящихся от яств, мальчики тайком сглатывали слюну, стараясь при этом соблюдать правила приличия.

Лю Ючжун привычно раздал краткие характеристики, как вдруг его взгляд вернулся к одному из детей:

— А этот...

Лоу Вэнь посмотрел на стоявшего рядом слугу: сыновей было так много, что он не помнил их имен и порядка рождения.

— Семнадцатый молодой господин, по имени Чу, — прошептал слуга.

— О, это тот самый «Молчаливый господин»? — Лю Ючжун проявил интерес.

— Ого, неужели слава моего сына вышла за пределы поместья? — рассмеялся Лоу Вэнь. Он уже почти успел забыть об этом сыне, как и о самой принцессе У.

— Доходили слухи. Прошу семнадцатого господина подойти поближе, дайте мне рассмотреть вас.

Лоу Чу подошел к физиономисту и смело посмотрел ему прямо в глаза.

Лю Ючжун, улыбаясь, кивнул. Долго разглядывая его, он сказал:

— Открой рот.

Губы Лоу Чу сомкнулись еще плотнее.

Лоу Вэнь начал сердиться: из всех детей только этот малец проявлял непокорство. Он уже собирался прикрикнуть на него, но Лю Ючжун передумал:

— Ладно. Прошу, ступай.

Осмотр закончился. Подали новые блюда и вино. Пиршество продолжалось, и хозяин с гостем разошлись лишь к полуночи.

Пьяный Лоу Вэнь настоял на том, чтобы лично проводить мастера Лю до ворот. Старшие сыновья суетились рядом. Генерал обнял Лю Ючжуна за плечи и, считая, что говорит шепотом, произнес:

— Старина Лю, ты ведь не всё сказал. Не таи от меня, я же вижу.

Лю Ючжун усмехнулся. Его худое тело с трудом выдерживало груз тучного генерала, отчего ноги физиономиста стали заплетаться еще сильнее.

— Я считаю тебя другом, а ты меня за кого принимаешь? — допытывался Лоу Вэнь.

— Тот «Молчаливый господин»...

— Что с ним? Какие-то проблемы? — Лоу Вэнь замер, не ожидая, что Лю Ючжуна зацепит именно этот сын.

— Снаружи ходят разные слухи. Говорят, знать и народ из У всё еще не смирились...

— Ну и что с того? Он — мой сын. Разве он пойдет бунтовать вместе с чужаками? К тому же, сколько ему лет-то? — Лоу Вэнь действительно не помнил возраста мальчика.

Лю Ючжун покачал головой, давая понять, что дело не в этом. Поразмыслив и увидев, что его повозка уже у ворот, он серьезно посмотрел на генерала:

— Хоть этот господин и мал годами, в его облике видна воля, способная достичь небес. Лик незаурядный. Скажу так: пока он молчит — всё ладно, но стоит ему заговорить — жди беды.

— Что это значит? Если он посмеет болтать лишнее, я сам ему рот порву.

Лю Ючжун продолжал качать головой:

— Если этот ребенок будет всё время молчать, он станет опорой и мудрым мужем в мирные времена. Но стоит ему открыть рот — боюсь, он станет героем-тираном в смутное время. Великий генерал, не берите в голову. У каждого своя судьба, предначертанная Небом, простым смертным её не изменить.

Генерал отпустил физиономиста и громко провозгласил:

— Я стер с лица земли все вражеские страны, убил бесчисленное множество людей. Не видел я еще человека или дела, которых нельзя было бы переломить!

Лю Ючжун громко рассмеялся и сложил руки в приветствии:

— Вы, великий генерал, человек необыкновенный, законы физиогномики над вами не властны. То, что этот мальчик родился в вашем доме, — тоже, должно быть, веление судьбы.

Лоу Вэню по душе были такие слова. Смеясь, он проводил гостя и отправился спать. Проснувшись на следующее утро, он напрочь забыл о предсказании Лю Ючжуна.

Однако слухи всё равно поползли. Многие воспринимали это как шутку и частенько говорили в лицо Лоу Чу:

— «Молчит — мудрец мирного времени, заговорит — тиран смуты». А ну, открой рот, покажи нам, как выглядит этот тиран?

Семилетний Лоу Чу был таким же, как и в шесть лет. Кроме как во время еды, он не открывал рта. Как бы над ним ни подшучивали, как бы ни провоцировали — он отвечал лишь молчанием. Его лицо оставалось бесстрастным, отчего обидчикам быстро становилось скучно.

Слухи постепенно утихли и забылись большинством. Но Лоу Чу слышал их слишком часто, и они глубоко запали ему в душу. Когда в возрасте тринадцати лет он наконец заговорил, чтобы вместе со всеми читать вслух классические труды мудрецов, он всё же время от времени вспоминал те два пророчества.

«Молчание — мир, слово — смута». Он заговорил, но смута не наступила немедленно. Пришлось ждать еще пять лет.

(Конец главы)