Приход изгоя на этот свет

С самого детства я был изгоем. Вечно отверженным в этом социуме.

Я родился у матери, которой не было суждено воспроизводить детей на свет. Все врачи в один голос кричали о ее бесплодии, но маленький Я в ее утробе решил иначе. Уже будучи набором клеток, я решил протестовать этой системе, и так зародился мой категоричный индивидуализм.

Родился я не таким, как все младенцы. Моя шея и нога были вывернуты. Кажется, мое тело кричало об отвращении к этому свету с самого рождения, но его вправили. Поэтому взрослый я не мог повернуть голову в одну сторону, а в другую наоборот слишком много.

Мне не хотелось соблюдать правила, поэтому я был левшой и не выговаривал букву «р». Но под гнетом строгости меня переучили из раза в раз, показывая, что в этой жизни ничего не будет, как ты хочешь.

Никого даже не волновало мое изначально плохое здоровье. Чуда не произошло, и женщине, которой не суждено рожать, не удалось воспроизвести на свет человека, который выиграл бы генную лотерею. А призов здесь и не было. С одной стороны, психические проблемы, с другой — физические. А я собрал все возможные «награды». И так началось мое страдание в этом мире.

Псевдосчастливые родители на фотографиях из родильного дома. На самом деле отец — психопат, а мать — нимфоманка социапатка, которая просто обзавелась семьей для галочки. Отцу нужна была лишь прописка в этом богом забытом городе с озлобленными людьми. И маленький больной я, которому просто не повезло родиться в этой психиатрии.

После моего рождения родители решили заниматься своей жизнью и окончательно сойти с ума. Поэтому в нашей семье было нормой утро, где маленький я просыпался голодным и просил есть, но меня упорно игнорировали. Мать спала до обеда и не желала работать.

А я от безысходности шел на кухню, открывал холодильник и заваривал себе кофе. Ел что не попадя: ложкой масло, бутерброды, сырые пельмени, даже кошачий корм.

Маленький я не желал сдаваться и, не зная, как пользоваться газом, грел себе воду в микроволновке, и таким образом получался кофе. И только взрослым я узнал, что детям нельзя его пить. Но все, что в моей жизни происходило, вообще нельзя назвать тем, что можно детям, да и взрослым тоже.

Смиренно поедая что попало, я включал телевизор и весь день смотрел мультики своим полу слепым зрением. Но тогда я еще не знал, что сидеть вплотную к телевизору не норма и что вообще оказывается люди умеют хорошо видеть. Поэтому насколько этого зрения хватало, так им и пользовался.

В детский сад ходил как повезет, если родители не забудут в него отвести. Ведь выпивка и микрозаймы им были интереснее, чем воспитание меня.

Детский сад был первой социальной группой, где я испытал настоящий ад.

Все дети, не знающие ужаса и забот, собирались в стадо по кучкам, лишь я один сидел и, смотря на все это, не понимал, как попасть к ним? Как стать таким же? Социально приемлимым. Таких слов я еще банально не знал. Но уже был изгоем.

Они уже влюблялись, собирались в компании, дружили и выбирали лидеров. За кем-то бегали, кого-то признавали. Почему, не имея никакой базы, дети уже чувствовали эту разницу, что кто-то лидер, а кто-то изгой?

Я, конечно, стоял в стороне, смотря на все это, жалко хлопая глазами, и по ночам плача от мыслей: «Почему со мной никто не дружит?»

Возвращаясь домой, чувствовал лишь дискомфорт угнетения моих злостных родителей, которые в очередной раз напились и накормили меня лапшой быстрого приготовления, если вообще это сделали.

Они избивали друг друга, душили и пытались маленького меня вписать в их тусовку психопатов. Это был обычный вечер в нашей семье.

А потом рано утром, как ни в чем не бывало, мы опаздывали в садик, в котором я также был чужим.

Воспитатели злились на меня, потому что у нас не было денег на платные кружки, и я единственный сидел в классе, смотря в стену, пока другие дети развлекались на танцах, пении или рукоделии. А я лишь бренно сидел в одиночестве, зная, что вернувшись домой, наступит очередной ад.

Взрослые рьяно проявляли свою ненависть к кому-то слабому и нищему, и о, чудо, этим ребенком оказывался я.

Со мной грубее разговаривали, не давали мне роли на детских утренниках, били, когда не спал на тихом часу. А уснуть я не мог из-за тревоги, потому что по ночам дома происходили побои и крики вместо тишины. Всегда пренебрежительно относились в тех ситуациях, где нужно было проявить внимание: застегнуть мою потрепанную куртку с вечно заедающей молнией, уделить внимание на экскурсии, где никто со мной не хотел вставать в пару из детей, пожалеть, когда я плакал. Но моих слез взрослые вовсе не видели. Им проще было сделать вид, что меня не существовало, чем как-то повлиять на эту трагическую ситуацию. Лишь осуждали и ругали, отыгрываясь. Я всегда отвечал за все грехи своих родителей. Ведь за все их маргинальные поступки было проще обвинить ребенка, который не имел защиты.

Поэтому после мороза, пробирающего до костей, меня трясло, сидя за столом в детском саду, я слышал лишь грубые фразы: «Почему ты трясешься как ненормальный?», пока других детей жалели, потому что просто у них плохое настроение. Постоянные упреки от упивающихся властью воспитательниц на уроках рисования, что я рисую хуже всех и раскрасил кастрюлю отвратительно, параллельно слушая похвалы других детей-любимчиков. Их боготворили даже за убогое чтение по слогам с заиканием, пока я читал бодро и получал ноль внимания за свое умение. Поэтому в самом начале, увидев, как других детей успокаивают и подбадривают после их фраз: «Я не буду читать вслух, потому что не умею.», я врал, что тоже не могу этого сделать. Но меня лишь оскорбляли за мою бездарность. Так я и не получил своей минуты славы.

Когда раздавали стихи для выступлений, я свой получил один раз в год с мерзким перешептыванием старших: «Да он все равно не сможет это нормально прочитать.»

Но как только у меня была минута, где все на меня посмотрят и услышат, что говорю, я бесконечно сиял. Ведь это единственный момент быть замеченным в моей жалкой жизни.