Начало

Он проснулся за минуту до будильника.

Старый, дребезжащий «Сяоми» валялся под подушкой. Квартира, если её вообще можно было так назвать, пахла плесенью и пылью. Один матрас на полу, пластиковый стол и кипа бумаги под ногами. С потолка свисала тряпка — когда-то шторка от душа, теперь заглушка для трещины в крыше.

Рэн не моргал. Смотрел в потолок, будто там был смысл. Или ответ. Хотя бы слово.

Он знал, что ничего не найдёт.

---

На складе было холодно, даже в перчатках пальцы деревенели. Погрузчики ездили туда-сюда, грузчики — люди без имён, без лиц. Только свист, треск, стук. Каждый сам по себе.

Рэн не жаловался. Никому. Потому что никто не слушал.

Он работал быстро. Чётко. Без суеты. Как будто это хоть что-то меняло.

Когда подошёл к обеду, он сел на бетонный ящик, достал хлеб и пачку плавленого сыра. Ел молча. Другие смеялись, рассказывали похабные истории, плевали на пол.

К нему никто не подошёл. И он — ни к кому.

---

— “Рэн, ты ведь не обижаешься, да?..”

В тот день его мысли в больнице часто возвращались

Отец лежал под капельницей, глухой хрип вырывался из груди.

— “Я думал, смогу. Думал — справлюсь. Лишь бы ты… жил как человек. Чтобы ты — по-другому. Лучше.”

Глаза у него были мутные, но слёзы всё равно бежали. От бессилия.

— “Ты ведь умный… Не ломайся, сын. Пожалуйста.”

Рэн тогда ничего не ответил. Просто держал его руку, пока та не ослабела.

---

Он пытался. Честно.

Учился. Тянул на стипендию. Сдавал долги — не только отцовские, но и моральные. Когда отца не стало, банк пришёл как стервятник. Забрали всё, кроме этих стен.

Университет не стал ждать.

"Вы отчислены. Неоплата, дисциплинарное замечание, задолженность.”

Друзья исчезли. Родственники отвернулись. Помощи не было. Жалости тоже.

Был только он — и холод. И город, который всегда смотрел сквозь него.

---

На выходе со склада он заметил женщину. Молодая, беременна. Тележка пошла на неё — плохой пол, кривой уклон.

Рэн отбросил ящик, рванулся вперёд, плечом удержал движение.

— “Спасибо! Я бы…”

Он молча кивнул и пошёл прочь.

За спиной — её голос:

— “Вы… хороший человек.”

Он не обернулся.

---

Вечером здание затрещало.

Никто не предупредил — ни сигналов, ни инструкций.

Гнилая балка пошла первой. Стена дала трещину. Люди начали бежать. Кто успел — выбежал.

Рэн остался.

Наверху застрял паренёк — 16, максимум. Испуганный, в панике. Он не знал, куда бежать.

Рэн побежал к нему, схватил за капюшон, толкнул к выходу.

Парень выскочил. Он — нет.

Потолок рухнул.

---

Он смотрел вверх.

Как будто бы было не больно. Как будто замерло всё. Шум ушёл. Осталась только мысль.

> “А знаешь, пап…

Я не злюсь.

Но всё-таки жаль, что так.”

> “Я хотел… просто жить.

Просто дышать.

Просто… чтобы кто-то ждал.”

Треск.

Тьма.

Покой.

Свет. Безжалостный, ослепляющий, проникающий сквозь веки — слишком яркий, чтобы быть больничным. Но больничного света не было… да и боли — тоже. Ни грохота машин, ни запаха асфальта, ни гула города. Только шелест травы и лёгкий ветер.

Он лежал на чистом, широком поле, укрытом зеленью, и не понимал, дышит ли от удивления или потому, что всё ещё жив.

— ...Я жив? — прошептал он, глядя в бесконечное небо.

Но стоило ему попытаться подняться, как тело отозвалось непривычной лёгкостью и странной неуклюжестью. Его руки — тонкие, слабо развитые, пальцы — будто чужие. Он взглянул на них… и замер.

Руки ребёнка.

Он резко сел. Тело маленькое. Движения неуклюжие. Ноги дрожат под весом тела, которого почти нет. Он оглянулся — за спиной возвышалась старая, потемневшая от времени церковь, а чуть дальше, за деревьями, пряталась скромная деревня.

— Ты в порядке? — послышался детский голос.

Он обернулся. Перед ним стоял мальчик, на вид чуть старше — лет семи, может, восьми. Светлые волосы, простая одежда и на лице выражение… странного сочувствия, вперемешку с подозрением.

— Э… да… — отозвался он тихо, даже не осознавая, как говорит. Голос — детский. Тонкий. Но с хрипотцой, как будто он долго молчал.

Он снова посмотрел на свои руки. Кожа в пятнах грязи, ключицы выступают, запястья будто ломкие. Он был худым. Слишком худым.

Он понял.

Сирота.

Около церкви.

Один.

Ребёнок.

Это было слишком явным, чтобы не заметить. Он не просто оказался в другом мире… он переродился.

"Я умер," — всплыло в сознании. — "Я уже принял смерть… Так почему?.."

Он долго стоял, обдумывая всё. Смерть была принята, горечь — прожита. Он не злился на судьбу. Просто устал. Но сейчас, открыв глаза, он понял: если уж ему дали второй шанс — он им воспользуется.

— Какие у нас дела сегодня? — вдруг спросил он у мальчика, решив начать с простого.

Тот посмотрел на него с недоумением. Почти с жалостью. Почти как на странного. Как будто он только что спросил, как попасть на Луну.

— Эм… мы дети. Мы играем. Дел нет. Только если тебе десять, тогда могут взять в город… если сильно попросишь.

Мальчик почесал нос и снова уставился на него.

— Ты точно в порядке?

Он не ответил. Только посмотрел в сторону деревни