«Нулевой Час»

Мини Пролог

В древние времена мир был иным, существовали многие мифологии одновременно: скандинавская, греческая, египетская, христианская и сотни других. Каждый народ видел своих богов, духов, ангелов. Они все были реальны. Самым главным было то, что в них верили. Чем сильнее вера — тем могущественнее бог. Это множило линии, раскалывало само течение времени, и оно, как старый сосуд, трещало, грозя разорваться.

И один из богов увидел это. Он взывал к другим, предупреждал их о гибели, но они были слишком горды. И тогда он придумал иной путь — стереть всех богов и соединить время в единое русло. И так, мир был спасён… но не от боли, а от памяти.

***

«Нулевой Час»

Элайа Восс пробудился, как всегда, в своей камере сна. Его жизнь была лишена случайностей. Проснуться, получить задание, выполнить и снова заснуть. Цикл, повторяющийся с бесконечной точностью. Он был одним из часовых, орудий в руках Механизма. Его разум давно подчинился ритму.

— Твоё сегодняшнее задание: Месопотамия, 4321 год до рождения Христа. Бог Ашшур возвращается. Устрани его культ, — возвестил Голос.

Элайа подчинился. Его крылья дрогнули, и он представил себе пункт назначения.

Вшух. Клац. Клац.

Пески встретили его молчанием. Красное солнце висело низко, словно древний глаз, ждущий жертвы. Воздух дрожал от жара. Город был мёртв. Каменные ворота с крылатыми быками смотрели на него пустыми глазницами. Но в сердце руин звучали барабаны. Ритм, похожий на биение сердца, доносился из глубины.

Элайа шагнул сквозь трещину времени и оказался в храме. Толпы молились, жрецы взывали, а статуя Ашшура, чернее ночи, дышала в камне.

— Ещё миг — и он восстанет, — прошептал жрец, глядя в небеса.

Элайа поднял руку. Нити времени обвились вокруг его пальцев, и храм содрогнулся. Камень треснул. Свет вырвался наружу.

И тогда он явился.

Сначала это был лишь шёпот. Но он рос, как буря. Из сияния вырвался силуэт: крылья — изорванные, опалённые, с золотой пылью на перьях. Лицо — скрыто тенью. А глаза… звёздные омуты, полные безысходности.

— Ты снова убиваешь, — сказал он голосом, похожим на треск сломанных миров. — Всё также для их порядка?

— Назови себя, — потребовал Элайа, поднимая свой клинок.

— Я — Серафиэль. Падший хранитель.

Имя ударило, как молния. Элайа слышал его прежде, но лишь как миф, шёпот, сплетню: «Парадокс, который не должен быть.»

— Я думал, ты выдумка, — произнёс он. — Но если ты реален, я должен тебя устранить.

Серафиэль усмехнулся. В этой усмешке не было радости.

— Ты думаешь, от меня так легко избавится? Ты забыл, что такое память?

Мир содрогнулся. Храм наполнился тенями. Из песка поднялись воины ассирийцев и вавилонян, женщины с факелами, дети с молитвами на устах.

— Видишь это? — сказал Серафиэль. — Это все, кого ты убил.

Элайа разрезал их клнком, но за каждой тенью вставала новая.

— Останови эти иллюзии! — крикнул он. Его сердце заполнилось сомнением, но он отбросил его. Всё, что он делал, было ради вселенной. Ради порядка.

— Иллюзии? — повторил Серафиэль. — Нет, это реальность, которую вы вырезали из ткани бытия. Это жизни, стертые Механизмом. Они не исчезли. Они здесь.

Элайа закрыл глаза, но крики звучали внутри его головы.

И тогда небо раскрылось и всё потемнело. Когда Элайа очнулся, падшего уже не было. Культ и статуя были уничтожены.

— Отличная работа, — произнёс Голос. — Культ уничтожен. Задание выполнено.

Элайа молчал.

Он смотрел на пустоту, где мгновение назад стоял Серафиэль. В глубине его души поселилось то, чего он никогда не знал — сомнения. Он вернулся в Механизм. Зал встретил его холодным светом, и стены шептали отголосками миллиардов жизней. Часы тикали, их удары отзывались в его костях.

— Ты медлил, — сказал Голос.

— Сопротивление было сильным.

— Ложь, — прозвучал ответ — Мы видим всё.

Элайа опустил взгляд. Ему показалось, что стрелки часов чуть дрогнули, будто сама Вечность улыбнулась. В этот миг он понял: он больше не верит полностью. И это было опасно. Ошибка.

В ту ночь он не заснул. Камера сна казалась тесной, воздух — густым, как ртуть. И когда он закрыл глаза, память обрушилась на него, как гнойный нарыв, прорывающий плоть рассудка.

Он увидел пустоту. Космос зиял над ним — бездна, усыпанная мёртвыми солнцами, их холодный свет мерцал, как гнилые глаза гигантских трупов.

И тогда он вспомнил.

Безымянный.

Эон назад, когда пятьдесят язв на лице мироздания называли себя колониями, Он явился. Призрак, вестник ночи, облечённый в саван забвения. Его поход был прост: найти запретную книгу — мерзостный гримуар, обещавший невозможное, обратимость времени, сохранение гниющего мира.

Элайа видел Его, словно был ребёнком, впервые осенённым Тенью. Лик — разорванный, глаза — красные колодцы ледяного отчаяния.

— Скажи мне, где ближайшая библиотека, — прошептал Он, голосом, похожим на пыль из гробницы.

Язык Элайи онемел. Но ноги сами повели в руины. И там, в гнилом зале, зародилась первая трещина времени. Вспышка алого света. Сорок девять колоний осталось. Элайа проснулся в холодном поту. Но камеры сна не было. Вокруг — лишь бесконечный зал, где часы тикали в такт его сердцу. Он ен знал, где сон, а где явь. И впервые за вечность он испугался.

— Ты видел Его, — сказал Голос.

— Кого? — шепнул Элайа.

— Того, о ком мы не говорим.

Вздох эхом разошёлся по залу.

Элайа понял: Механизм лгал ему. И, возможно, всегда лгал.