Дом без воздуха

Ким всегда чувствовал себя... отстраненным. Словно он наблюдал за собственной жизнью через мутное стекло. Может быть, все дело в отсутствии матери, ушедшей, когда он был слишком мал, чтобы запомнить её лицо. Остался лишь слабый, ускользающий образ – красные глаза, яркие, как тлеющие угли, обрамленные темными ресницами, и тонкие черты лица, которые он, казалось, унаследовал от неё, смотрящие с какой-то далекой грустью.

Отец, Дэвид, пытался заполнить эту пустоту, но бедность и отчаяние постепенно превратили его в тень самого себя. Ким помнит его пьяные извинения, хриплый голос, срывающийся на шепот, пропитанный запахом дешевого вина и табака: «Прости, малыш. Прости меня, Бога ради... Я подвел тебя». И Ким, маленький и испуганный, обнимал его, чувствуя колючую щетину на его щеке и дрожь в худых плечах, и говорил: «Все хорошо, папа. Я люблю тебя». Даже тогда он понимал, что это не так.

День, когда Киму исполнилось тринадцать, врезался в его память, как осколок стекла. Он вышел из школы, размышляя о привычном одиночестве. Почему меня никто не видит? Я призрак? На нем была поношенная школьная форма, серая и бесформенная, с пятнами грязи на коленях, и он волочил за собой тяжелый рюкзак, набитый учебниками, которые казались неподъемной ношей. И тут, краем глаза, заметил столкновение – оглушительный визг тормозов, пронзительный скрежет металла, глухой удар, от которого задрожала земля под ногами. Он побежал, сердце колотилось в груди, как пойманная птица.

Полицейские остановили его, грубые голоса, чужие руки в грубых кожаных перчатках. «Стой, парень! Куда прешь? Там опасно!» - крикнул один, высокий и широкоплечий, с суровым выражением лица. «Это мой отец! Пустите меня!» - взмолился Ким, вырываясь из их хватки. «Нельзя туда, парень. Отойди!» - повторил другой, низкий и коренастый, с усталым взглядом, хватая его за плечо. Но он рвался вперед, к искореженной груде металла, узнавая в ней отцовскую машину. Передняя часть была смята в бесформенную груду, из-под капота вырывался дым, а осколки стекла сверкали на асфальте, как застывшие слезы.

Он помнит этот запах. Запах горелой резины, сладковатый запах крови и... чего-то еще, чего-то непоправимого. Его вывернуло наизнанку. Он стоял, шатаясь, повторяя одними губами: «Отец... Папа... Нет... Пожалуйста, нет...» В горле першило, а в глазах стояли слезы, застилая и без того размытую картину.

Похороны прошли как в тумане. Чужие лица, фальшивые соболезнования. Тетя Карен, одетая в черное платье с кружевным воротником, которое казалось ей слишком нарядным для такого случая, с натянутой скорбью в голосе: "Бедный Дэвид. Такая трагедия... А Ким теперь сирота". Дядя Алан, в строгом темном костюме, с каменным выражением лица и плотно сжатыми губами, лишь хмурился, словно похороны были досадной помехой. А потом появились они – дядя Алан и тетя Карен. Брат отца и его жена. Они забрали его в свой холодный, безжизненный дом с высокими потолками и минимумом мебели, где каждый шорох отдавался гулким эхом.

Алан никогда не любил его. Ким чувствовал это в каждом взгляде, в каждом слове. В его холодных серых глазах, в его резких, отрывистых движениях, в его презрительной усмешке. Он был живым напоминанием о "слабости" брата, о потерянном счастье. "Ты сломал его жизнь, понимаешь? Своим рождением," - как-то процедил Алан, спьяну, его лицо исказилось от злости, а пальцы крепко сжали плечо Кима, оставляя болезненные синяки, и Ким навсегда запомнил этот момент. Тетя Карен, токсичная и язвительная, вторила мужу, превращая каждый семейный ужин в пытку. "Посмотри на себя, Ким. Никчемный, как и твой отец", - цедила она, кривя тонкие губы, накрашенные ярко-красной помадой, которая казалась неуместной в этом мрачном доме. Если у Алана был плохой день, Ким знал, что его ждут побои. "Это для твоего же блага, сопляк," - рычал дядя, замахиваясь тяжелым кожаным ремнем с металлической пряжкой.

В день своего семнадцатилетия Ким взбунтовался. Он покрасил волосы в ослепительно белый цвет, подчеркнув свои красные глаза – упрямый привет от матери, которую он никогда не знал. Пряди, обычно темные и тусклые, теперь сияли, как свежевыпавший снег, контрастируя с бледной кожей и создавая эффект неземной красоты, которая, однако, отпугивала окружающих. Это был крик отчаяния, попытка заявить о себе. Я здесь. Я существую.

В школе его встретили насмешки и кулаки. "Эй, альбинос! Чё такой дерзкий?" - заорал один из хулиганов, громила с бритой головой и бычьей шеей, одетый в спортивный костюм на несколько размеров меньше. "Вали отсюда, пока мы тебя не перекрасили," - добавил другой, тощий и прыщавый, с крысиными глазками и злобной ухмылкой, угрожающе надвигаясь. Он уклонялся, двигался с неожиданной для его худобы грацией, легко проскальзывая между их неуклюжими выпадами, но в конце концов его сбили с ног. Лежа на земле под градом ударов, чувствуя вкус крови во рту и боль в каждой клетке тела, он думал: Вот и все. Это моя жизнь.

Вечером, избитый и униженный, он выслушивал гневную тираду дяди. «Ты позорище! Драка, эти... эти... волосы! Ты хоть понимаешь, сколько стоит эта форма?!» - орал Алан, тряся его за плечи с такой силой, что у Кима хрустели кости. Ким молчал, глядя в пустые, ненавидящие глаза. И тогда он принял решение. "Я ухожу," - тихо сказал он, но в его голосе звучала сталь. "Что ты сказал?" - переспросил Алан, нахмурившись и нависая над ним, как хищная птица. "Я ухожу отсюда. И больше никогда не вернусь."

Он сбежал. Без денег, без плана. Просто бежал, прочь от этого кошмара. Он бежал по ночным улицам, не зная куда, спотыкаясь о мусорные баки и перепрыгивая через спящих бездомных, его сердце колотилось в груди, а дыхание обжигало легкие холодом. Дядя даже не потрудился заявить о его исчезновении. Ему было плевать. Главное, пособие продолжало поступать. "Пусть катится к черту. Меньше проблем," - услышал Ким слова тети Карен, доносившиеся из гостиной, где она смотрела свой любимый сериал, попивая вино из хрустального бокала, когда выскользнул за дверь.