Осенний ветер накрывает нас

Прошло почти три месяца с тех пор, как Цурусаки снова уснула. Сколько раз я прокручивал в голове этот день – и вот он пришёл. Я ждал его так, будто от этого зависело всё.

Пока она спала, я каждый день записывал игровые стримы – хотел, чтобы у неё накопилось как можно больше видео «на потом», чтобы ей было что смотреть. Подписчики росли, реклама приносила вполне приличные деньги.

Учёбу я держал на уровне «чтобы родители не докапывались». Выслушивал молчаливое презрение брата – и думал, что ещё могу сделать для неё по-своему. Заодно я начал копать про холодный сон – и очень быстро понял: у этой процедуры слишком много сторон.

Есть люди, которые яростно против. Они собираются у больницы на протесты, пишут в сети, выкладывают ролики. Главный аргумент один: «нельзя искусственно останавливать ход жизни». И часто это те, кто прошёл через процедуру – и стал несчастнее.

Я смотрел эти видео и становился только тяжелее внутри. Будто они не процедуру осуждают – будто Цурусаки осуждают. Её саму. Её способ выжить.

Я хотел понять её лучше – но вдруг поймал себя на вопросе, который не давал покоя:

А кем я вообще хочу быть для Цурусаки?

С этим вопросом в голове я впервые за много лет встал рано.

Понедельник. Семь утра. Я еду в больницу, которую она указала. До начала уроков времени впритык – если думать о расстоянии, запас почти нулевой. Но я решил: сегодня я встречаю её пробуждение и мы идём в школу вместе.

Я переживал, сможет ли она двигаться сразу после сна, но она говорила, что если бабушка отвезёт – «как-нибудь да получится». Может, бравада. Может, упрямство. Но это была она.

Честно… мне было страшно. Страшно увидеть, как именно она там спит.

Я оформил пропуск на ресепшене, и, чувствуя себя идиотом, который заблудился в чужой жизни, пошёл по коридорам к отделению холодного сна.

– Ой, Камиширо-кун? Ты пришёл за Аокой?

Я обернулся – и увидел её бабушку. На ней был свитер цвета лёгкой дымки.

– Простите… я… сегодня самовольно, – пробормотал я, спотыкаясь о собственные слова.

– Я рада, что ты пришёл, – улыбнулась она.

В руках у неё была сумка с формой Цурусаки.

Если честно, мне страшно не хотелось заходить туда одному. Так что появление бабушки было спасением.

Мы прошли дальше. Сканер лица, подтверждение, замок. Я заранее отправлял фотографию и проходил регистрацию – безопасность тут явно на уровне.

И когда я наконец переступил порог палаты, мне на секунду показалось, будто я попал не в больницу, а в будущее.

Четырёхместная палата. Тонкие занавески между секциями. Везде – чужие тихие приборы, сухие «пи-и-и», ровное, нечеловеческое.

У окна бабушка отдёрнула штору.

И там была она.

– А…

Звук вырвался сам. Наверное, это звучит ужасно, но Цурусаки в капсуле – в стеклянной, как кокон, – была похожа на красивую восковую куклу. Плотно закрытые веки. Длинные ресницы на белой коже. И мне вдруг вспомнились те детские игрушки, которые «закрывают глаза», если их уложить.

И одновременно в грудь резко ударило другое чувство:

А вдруг она не проснётся?

Цурусаки всегда держалась так бодро, что я забывал – она не «необычная девчонка». Она больная. Она борется. И если лекарства не найдут… у неё за целый год пройдёт всего месяц «жизни». Остальное – сон.

– Каждый раз сердце в пятки уходит, – тихо сказала бабушка, будто оправдывая своё собственное напряжение. – Жду, и всё равно боюсь.

Она погладила стекло ладонью, глядя на лицо внучки. Улыбалась – и в этой улыбке было слишком много тревоги.

Мы молчали.

И тогда дверь открылась, и в палату вошёл врач – вместе с медсестрой. Мужчина лет сорока-пятидесяти, с тяжёлым взглядом и спокойным, низким голосом.

– Доктор Морикура, прошу вас.

– Цурусаки-сан, доброе утро.

Он кивнул бабушке и на секунду посмотрел на меня. От его глаз у меня внутри всё дёрнулось, но я тоже поспешно поклонился.

– Вы родственник Аоки-сан?

– Нет… я одноклассник. Камиширо. – Я сказал это и тут же пожалел: звучит слишком… дерзко для такого места.

Доктор Морикура удивился – едва заметно. Будто понял: сюда почти никто не приходит, кроме семьи.

– Начинаем разморозку, – сказала медсестра.

Слово резануло. Разморозку. Как будто речь о продукте, а не о человеке. Но другого слова, наверное, и правда нет.

Внутри капсулы поднялся белёсый туман. Он обволок её тело, закрыл лицо, стал гуще – а потом медленно рассеялся. Крышка капсулы открылась бесшумно.

– Проснётся минут через десять. Это не сон – клетки просто остановлены. Для неё это ощущается так, будто она всего лишь закрыла глаза. Но сила всё равно немного уходит, так что сегодня и завтра – без нагрузок, – предупредил доктор бабушку и пошёл к другому пациенту.

А я сидел и смотрел. Теперь между нами не было стекла.

Она лежала рядом – и мне до боли хотелось просто… коснуться. Разбудить. Убедиться, что она живая.

Я сдержался. Сел вместе с бабушкой на стул у кровати.

И ровно через десять минут Цурусаки чуть вздрогнула, тихо простонала – и медленно открыла глаза. К лицу вернулся цвет. Очень осторожно, как будто кто-то наливал жизнь по капле. Это было похоже на магию: кукла становится человеком.

– М-м… ярко…

– А…

Я снова выдохнул вслух, и сам удивился, что у меня дрожит голос.

Проснулась.

Бабушка склонилась к ней тут же – как будто боялась, что если моргнёт, всё исчезнет.

– Аока, ничего не болит? Воды хочешь?

– Бабуль… ты каждый раз так близко лицо подносишь, что смешно… – пробормотала Цурусаки, ещё сонная.

– А как иначе! Ты же совсем как кукла становишься…

– Может, мне и правда молчать побольше? Вдруг популярнее стану.

– А ещё… смотри, Камиширо-кун тоже пришёл.

Я чуть шагнул вперёд из-за спины бабушки и неловко поклонился.

Для меня это было «три месяца». Для неё – «вчера».

Цурусаки несколько секунд просто смотрела на меня пустым, сонным взглядом. А потом глаза у неё резко прояснились.

– Ты… правда пришёл?!

– Угу. Доброе утро.

– Д-доброе…

Кажется, ей тоже стало неловко – может, потому что она сейчас без маски бодрости, с настоящим ощущением «после сна».

А я… я ведь сам хотел её встречать. И всё равно не смог придумать ничего умного.

Но в голове всплыло то, что я тогда сказал ей:

«Я запомню этот день так, будто он был вчера».

Вот и всё, что я могу.

Соединять её «вчера» и моё «сегодня».

– Я нашёл кучу новых игр, – сказал я.

Цурусаки сразу просияла, будто включили свет.

– Правда?! Кайф!

Доктор Морикура вернулся, сказал, что нужно короткое обследование, и я вышел в коридор, чтобы не мешать.

Минут через двадцать Цурусаки появилась уже в форме – бодрая, будто не лежала ещё час назад в капсуле.

И тут же без разговоров вцепилась в мой рукав.

– Пошли в школу! Мы уже почти опоздали!

– Подожди, ты же только проснулась… – начал я.

– А…

Она сделала шаг – и качнулась. Я успел подхватить её, прижав к себе, не успев даже подумать.

– П-прости… спасибо…

– Всё нормально. – Я старался говорить спокойно, но внутри всё ещё билось. – Ты реально шатаешься. Может, тебе нужно поесть…

– Да… в машине, наверное.

Она быстро отстранилась, почесала затылок – а потом вдруг снова взяла меня за форму, совсем чуть-чуть, как будто боялась отпустить.

Подняла глаза. Эти глаза были прозрачные, как стеклянные шарики, и от них я почему-то снова растерялся.

– Когда я проснулась… и увидела тебя… мне было очень приятно.

– …

– Я не думала, что ты правда сдержишь обещание.

Она улыбнулась, будто пряча под этим «эхе-хе» что-то, что вот-вот превратится в слёзы. И мне стало больно в груди – как будто сердце кто-то сжал.

Она иногда говорит вещи так, будто заранее готовится к тому, что её могут забыть. Будто ей «нельзя» ждать.

Я не спрашивал, почему. Не хотел лезть туда силой. Но если моё присутствие может хоть чуть-чуть заглушить эту её тоску – мне этого достаточно.

***

Бабушка согласилась подвезти нас до школы, и я поехал с ними. Цурусаки ела в машине онигири и уже через минуту, как ни в чём не бывало, заговорила про игры – быстро, ярко, с этими её скачками интонаций.

А я смотрел на неё и не мог уложить в голове, что ещё недавно она была… замороженной.

Цурусаки вдруг наклонилась ближе:

– Эй. Ты слушаешь?

– Прости, что? – я моргнул.

Она надула щёки, изображая обиду:

– Я говорю: я хочу посоветовать одной девочке из моей палаты – Юи-чан – игры из твоего списка. Можно?

– А, тот список, что я тебе присылал? Конечно.

– Ура. Она там скучает, ей зайдёт.

Она тут же начала тыкать в телефон, отправляя ссылки. И мне неожиданно стало… тепло. У неё есть кто-то ещё. Не только я. И это правильно.

***

– Приехали, – сказала бабушка.

Я только тогда заметил, что школа уже перед нами. Всё время дороги я смотрел не в окно – я смотрел на Цурусаки. На то, как у неё меняется лицо каждую секунду.

– Спасибо, бабушка!

– Спасибо большое.

Мы закрыли дверь, а бабушка улыбнулась и прищурилась:

– Только не переусердствуйте сегодня. И, Камиширо-кун… Аоку, пожалуйста, береги.

У ворот было пусто – мы и правда приехали впритык. Я поддерживал Цурусаки, потому что шаг у неё ещё был неровный, и мы медленно шли к классу. Да, нас, наверняка, снова обсудят. Придумают глупости. Но мне вдруг стало всё равно.

– Фу-у… я, кажется, у ворот наступила на гинкго! – простонала Цурусаки, кривясь у шкафчиков. – Всё, конец. Пахнет.

– Бедняга… – я поморщился вместе с ней. – Да, это прям… запах.

– Всё, настроение минус сто.

– Ха. Реально расстроилась.

И в этот момент я почувствовал, как внутри разливается тепло. Будто рядом с ней во мне просыпается что-то живое. Наверное, для меня она как солнце. Тёплая. Слепит. И кажется, что руками не удержишь.

Если бы я сказал это вслух, она бы, конечно, фыркнула:

«Солнце? Я вообще-то замороженная!»

– О! – вдруг вспомнила она. – У меня просьба!

– Какая?

Я уже приготовился, что речь про очередную игру… но она сказала совсем другое:

– С сегодняшнего дня называй меня по имени. «Аока». Мне оно самой нравится.

– Э…

Моё лицо, видимо, сказало всё за меня: я никогда не называл девчонку по имени, ты что…

Цурусаки прыснула:

– Я тебя тоже буду по имени! Року. Договорились?

– Мне… всё равно, – пробормотал я, хотя сердце уже начинало вести себя странно.

– Тогда давай. Тренировка. Скажи: «Аока».

– А… Аока…

Она довольно улыбнулась.

– Року.

И от того, как она произнесла это – просто имя, просто звук, – меня кольнуло где-то под рёбрами. Но порадоваться я не успел: прозвенел звонок. Мы влетели в класс в последнюю секунду. И только тогда я заметил, что за окном деревья начали менять цвет.

Возможно, они были такими уже давно. Просто я… не смотрел.

Аока была рядом – и вдруг мне показалось, что я начинаю видеть больше.

Как будто мир расширяется.

Как будто у него появляется глубина.