Проснись. Ты мёртв. И ты не вырос.

Сознание вернулось ко мне не вспышкой света, а ползучим ощущением сырости. Холодной, плотной, давящей со всех сторон. Я не дышал. И в этом не было ни паники, ни дискомфорта. Была лишь пустота в том месте, где раньше стучало сердце.

Я открыл глаза. Над собой я увидел не небо, не потолок, а грубую, неровную землю, прошитую нитями тонких корней. Я лежал, похороненный заживо, но странным образом это зрелище вызвало у меня лишь одну мысль: «Как же неудобно. И тесно».

Я поднял руку — движение было тягучим, будто я плыл сквозь густой мёд. Пальцы, облепленные влажной глиной, упёрлись в земляной потолок моей тесной берлоги. До поверхности было… ну, совсем недалеко. Буквально полметра.

«Что за шутка?» — промелькнуло в голове. Голос мысли звучал так же, как и при жизни, — слегка сипловатый, с привычной нотой сарказма. Я упёрся руками в грунт и попытался оттолкнуться. Земля поддалась с противным хлюпающим звуком. Ещё одно усилие — и моя голова вынырнула из-под земли.

Я сидел по пояс в собственной могиле. Вокруг царили безмолвие и тусклый свет какого-то вечного сумеречного часа. Воздух пахнет прелой листвой, пылью и чем-то неуловимо чужим — озоном после магии или тишиной после конца света. Деревья вокруг были голыми, кривыми, их ветви скрючились, как пальцы скелетов.

Я оглядел себя. На мне были простые, истлевшие до состояния тряпья одежды. Кожа (если это можно было назвать кожей) была неестественно бледной, холодной на ощупь и целой. Ни ран, ни признаков насильственной смерти. Я почувствовал слабый, едва уловимый запах тления, исходящий от меня самого. Он был не отвратительным, а… нейтральным. Как запах старой книги или влажной земли.

И тут до меня дошло главное. Я посмотрел на своё тело, на короткие ноги, почти тонувшие в земле, на непропорционально длинные руки. Я встал, выкарабкавшись из ямы. И да, мой рост не изменился. Все те же жалкие сто пятьдесят пять сантиметров. Даже смерть не дала мне вытянуться хотя бы до средних значений.

«Вот же незадача, — сухо констатировал я. — Умереть — и даже посмертно остаться недомерком. Какая принципиальность у законов мироздания».

Я осмотрелся. Могила была одна-одинёшенька на краю этого унылого леса. Ни креста, ни камня. Только свежевскопанная земля. Значит, никто не собирался меня помнить. Лестно, чертовски лестно.

Я сделал несколько шагов. Тело слушалось, не болело, но и не радовалось жизни, которой не было. Силы было ровно столько, чтобы тащить себя. Ни больше, ни меньше. Я чувствовал лёгкий, постоянный голод. Но не к пище. Это было смутное, тоскливое желание… тепла. Живого тепла.

Вдруг в поле зрения что-то мелькнуло. У подножия кривого дерева лежал предмет. Я подошёл ближе. Это был небольшой ржавый меч, точнее, обломок клинка длиной с моё предплечье. Рядом валялась пустая, истрёпанная сумка. Стартовый набор нищего зомби? Я поднял обломок. Он лежал в руке как родной. Легонько.

«Ну что ж, — подумал я, вращая жалкий клинок перед глазами. — Похоже, это моя судьба. Низкий старт в буквальном смысле. Мёртв, мал, вооружён чем попало. И абсолютно один в этом гнилом, тихом мире».

Я вздохнул, хотя мои лёгкие давно забыли, что такое воздух. Звук получился похожим на скрип несмазанных петель.

Именно в этот момент тишину леса прорезал звук. Не птица, не ветер. А приглушённый, всхлипывающий плач. Детский плач.

Он шёл откуда-то из чащи. Я замер, слушая. Инстинкт (похороны которого, видимо, тоже прошли без моего участия) велел затаиться. Но что-то другое, холодное и любопытное, заставило меня повернуть голову в сторону звука.

Здесь, в мире мёртвых, где не пели птицы, детский плач звучал самой неестественной и опасной вещью на свете.

Я взглянул на свой обломок меча, потом на свои короткие, покрытые глиной ноги.

«Интересно, — моя внутренняя усмешка стала ещё кислее. — А скорость-то у меня осталась прежней?»

Сжимая рукоять ржавого железа, я сделал первый шаг навстречу плачу. В моей второй, такой невысокой, жизни, похоже, начиналось первое приключение. Или первая большая ошибка.