Знак Бога
В романе Знак Бога Азеф Рэнделл был злодеем с трагической судьбой. Но его злодейство имело причины.
Его несчастья начались ещё в самом раннем детстве.
Азеф родился наследником захудалого баронского рода. Их семью едва ли можно было назвать по-настоящему знатной, они почти не отличались от простолюдинов. Однако его отец, Губерт, имел рыцарский титул и получал жалованье, на которое они и жили.
Когда Азеф был совсем маленьким, семья жила небогато, но спокойно и дружно.
Его родители любили друг друга и растили сына в любви. Они старались показать маленькому Азефу красоту мира, пели ему ласковые колыбельные. Так продолжалось до тех пор, пока ему не исполнилось два года.
Азефу Рэнделлу было всего два года, когда его судьба начала искажаться.
Когда Азефу исполнилось два, его мать София стала наложницей одного высокородного аристократа. Это было не её решение. Она любила своего мужа.
Но их слабый и беззащитный род не смог её защитить. Её красота обернулась бедой, и люди, выжидавшие удобного случая, продали её знатному вельможе.
Мужчина, не сумевший защитить любимую женщину, лишился рассудка. Глядя на лицо своего двухлетнего сына, он впал в безумие.
— Ты похож на эту тварь! Ты мне не сын! Ты тоже от другого мужика! У неё с самого начала был другой!
Губерт поднял руку на едва научившегося ходить малыша. Он пнул маленькое тело, словно вымещая ярость, а затем, увидев, как ребёнок лежит и стонет, бросился к нему и разрыдался.
— Нет… мой сын… мой мальчик… это я никчёмный… не смог защитить твою мать… довёл всё до этого… я сумасшедший… я сошёл с ума и сделал с тобой такое…
Губерт плакал, касаясь покрытой синяками нежной кожи ребёнка. Впервые получив удар от отца, Азеф разрыдался и, всхлипывая, обвил руками его шею.
— А-а-а-а!
Увидев маленькие руки на своей шее, Губерт задрожал, словно окончательно потеряв рассудок, и оттолкнул сына.
— Ты отродье дьявола! Как смеешь морочить людям голову! Вылитая мать! Ты на неё похож!
— У-у… а-а-а!
Звуки ударов и пронзительный детский плач не смолкали. Тело, которое он когда-то сам мыл и укачивал, покрывалось лиловыми пятнами и алыми ранами.
Отец, потерявший рассудок, и мать, проданная в наложницы знатному аристократу. Несчастья Азефа только начинались.
Когда Азефу исполнилось пять лет, его мать София вернулась домой, словно изгнанная. Увидев её, Губерт на мгновение будто пришёл в себя.
— София, это не твоя вина. Это я безумец. Во всём виноват я. София… я люблю тебя.
Губерт словно стряхнул с себя безумие и вернулся на службу. Вместо бутылки он снова взялся за меч и исправно приносил домой жалованье.
Но это длилось недолго. Живот Софии начал расти. Губерт, увидев, что жена, вернувшаяся всего несколько месяцев назад, уже ждёт ребёнка, постепенно снова стал жестоким.
Азеф и София каждый день терпели побои. Мужчина избивал хрупкую беременную женщину и пятилетнего ребёнка, а спустя время рыдал и умолял о прощении. Он всегда просил прощения после ударов.
— Азеф! София! Простите меня… ещё раз, всего один последний раз… это правда в последний раз… больше никогда… никогда не повторится… прошу…
София каждый раз прощала его. Но его слова всегда оставались лишь словами. Даже когда её прекрасное лицо бледнело и покрывалось синяками, он не останавливался.
Губерт давно разучился останавливаться. Словно сломанная машина, он бил Софию и бил Азефа. София, прикрывая сына от ударов отца, шептала ему извинения.
— Азеф… прости, что у тебя такая никчёмная мать…
— Дрянь! Обнимаешь при мне чужого ублюдка? Я вас убью!
Чем больше София пыталась защитить Азефа, тем яростнее становился Губерт. Он тащил её за волосы, захлопывал дверь, и за ней раздавались её крики. Азеф сворачивался клубком у двери и плакал.
Его исхудавшее от отсутствия заботы тело было сплошь покрыто синяками. Не было ни одного места, которое бы не болело. Он обнимал себя и плакал в одиночестве.
Больно. Мне одиноко и страшно.
Маленькое тело, не выдержав побоев, пылало жаром. Даже зимой в доме не было ни одного полена, чтобы согреть комнату. Свернувшись клубком и дрожа от холода, маленький Азеф со слезами стучал в дверь.
— Мне больно. Мама, папа… мне очень больно.
Ослабевшая от жара рука едва слышно постучала в дверь.
— А-а-а-а!
— Сумасшедшая тварь! Немедленно иди сюда!
Но даже отчаянные попытки ребёнка не заставили шум за дверью стихнуть. До раскалённых от жара ушей доносились крики Софии и ругань Губерта.
— Мама… папа… мне больно. Больно.
Маленький Азеф понял, что сколько бы он ни умолял, родители не выйдут. Он всегда был один. Всё переносил один.
Он свернулся клубком и терпел. Одиночество и страх медленно разъедали сердце, но он не мог ненавидеть родителей. Он ждал, что однажды они снова будут любить его так же, как раньше.
Прошло немного времени, и живот Софии раздулся так, будто она вот-вот должна была родить. Приступы ярости Губерта становились всё страшнее с каждым днём.
В тот день Губерт избивал Софию особенно жестоко. Её рёбра были сломаны, лицо потемнело от побоев. Азеф побледнел, глядя, как мать кашляет кровью и задыхается.
— Мама!
Лицо Софии изменилось до неузнаваемости. Когда Азеф коснулся её, кожа обжигала, словно огонь.
Он понял, что всё серьёзно. Губерт продолжал пить, не обращая внимания на состояние жены. Азеф, пошатываясь, выбежал из дома. В голове была только одна мысль, нужно найти лекарство.
Мама… не умирайте… пожалуйста… не оставляйте меня одного…
В тот день Азеф впервые совершил дурной поступок. У него не было денег, и он забежал к травнику неподалёку, схватив наугад лекарственные травы. Его поймали и жестоко избили, но он упрямо не выпускал добычу из рук. Израненный, он побежал домой.
Когда он вернулся, небольшой особняк уже пылал.
Багровое пламя пожирало дом и вместе с ним его семью. Травы, которые он не выпустил даже под ударами, выпали из ослабевших рук. В потускневших глазах отражался огонь.
В тот день Азеф потерял всех. Отца, который его бил. Мать, которая плакала и не могла защитить себя. И малыша, которого мать так и не успела родить.
Он остался один.
Что мог сделать пятилетний ребёнок, лишившийся семьи и дома. Он ушёл в трущобы и начал выживать. Первым, что он стал продавать, была улыбка.
Потом он стал продавать своё тело. У него больше ничего не было. За кусок заплесневелого хлеба он отдавал улыбку, а став старше, продавал себя ради еды получше.
Когда ему исполнилось тринадцать, его взяла к себе вдова.
Если бы маркиза, потерявшая мужа, действительно стала ему доброй матерью.
Но его несчастья не закончились. Искривлённая судьба вновь накрыла его.
Его изящная приёмная мать, Грация Рэнделл, стала одержима им. Её любовь была совсем не той, о которой он мечтал.
— Азеф, мама любит тебя.
— Аааа!
— Тише. Нельзя шуметь. Мама ведь говорила, не разговаривай с другими. Нужно слушаться маму.
Каждый взмах её тонкой руки оставлял на его теле новую рану. Грация любовалась кукольно красивым лицом мальчика и медленно снимала с него одежду.
Его жизнь снова была пропитана насилием.
Самый жалкий цветок, выросший в грязи. Таков Азеф Рэнделл.
— Ах, мадам, какой у вас красивый мальчик.
— Азеф, поприветствуй графиню.
На людях Грация вела себя как образцовая приёмная мать. Его тело покрывалось синяками и кровоподтёками, но лицо она никогда не трогала.
Чем старше и сильнее становился Азеф, тем сильнее становилась её одержимость.
— Я сказала, смотри только на меня! Ты смеешь ослушаться?
Азеф больше не кричал и не плакал. Он просто закрывал глаза и ждал, когда всё закончится.
Он не хотел умирать. Он лучше всех понимал, насколько стал жалким и отвратительным, но умирать не хотел. Он хотел жить. Хотел выжить.
Не хочу умирать. Хочу жить… Разве мне нельзя жить? Я тоже хочу, чтобы меня любили.
Когда-то ясные голубые глаза, сиявшие от любопытства к миру, потемнели. Мальчик, который плакал и умолял, постепенно стал безразличным, словно кукла.
Азеф научился смирению. Сколько бы он ни кричал, Грация не останавливалась. Тогда он решил больше не умолять её.
С его лица постепенно исчезли эмоции. Сердце, когда-то жаждавшее любви, остыло и словно окружило себя толстой стеной. Холодный лёд, созданный им самим, сковал его изнутри.
Больше не буду умолять. Не буду плакать. Не буду верить. Не буду надеяться.
Повзрослевший Азеф научился улыбаться так же изящно, как Грация, и обманывать людей.
— Да пребудет с матушкой благословение богини.
Он поднял бокал алого вина и мягко улыбнулся. В следующее мгновение, всё с той же красивой улыбкой, он приблизился к ней и резко сжал её шею.
— Ты… кх… как ты смеешь… кто-нибудь…
— Матушка, никто не придёт. Крики из этой комнаты давно стали обычным делом. Пусть ваш путь будет дорогой в ад, из которого нет возврата.
Ярко накрашенные ногти впились в его запястья. Он не отрываясь смотрел, как гаснет её дыхание.
Когда Азефу исполнилось семнадцать, он убил человека. Его приёмная мать, Грация Рэнделл, умерла от его рук.
Он смотрел на безжизненное тело, не моргнув ни разу. Лишь дрожащие пальцы выдавали страх и чувство вины.
Так Азеф выжил.
— Зачем… я живу?
Жить было грязно и отвратительно. Стоя перед трупом, он думал, умереть ли сейчас или продолжить жить. Он всё же не хотел умирать.
— Может… отомстить?
Не найдя смысла жизни, он решил жить хотя бы ради этого.
Отомщу. Найду тех, кто сделал меня таким. Втопчу их головы в грязь, отрежу руки и ноги и скормлю птицам. Убью их самым жестоким способом.
Его губы медленно изогнулись в мягкой улыбке.
Он не знал, насколько пустым окажется этот путь и насколько сильнее он сделает его одиноким.
Он молча шёл по дороге, полной боли и печали. Он жил только ради мести.
Он не родился чудовищем, у его жестокости были причины, и мальчик, который когда-то плакал и хотел лишь одного, чтобы его любили, стал тем, кого позже назовут злодеем.
Будет ли для него спасение?
Боже, даруй спасение этому несчастному мальчику.