Право на боль

Пустота не торопила. У нее было преимущество перед временем — ей было на всё наплевать. Я висел в ней, как муха в янтаре, и пытался понять, где заканчивается ложь и начинается правда.

Мертв. Она сказала, что я мертв. Что мое тело — просто оболочка, а настоящий я давно сгорел вместе с ней в той студии. Звучало почти поэтично. Звучало как идеальное объяснение для всего дерьма, в котором я купался последние пять лет. Я не пил, потому что не мог забыть. Я пил, потому что во мне не осталось ничего, что можно было бы наполнить чем-то другим.

Но если я мертв, почему я сомневаюсь? Мертвые не сомневаются. Мертвые просто лежат и пахнут формалином.

— Ты врешь, — сказал я в пустоту. — Это твой любимый прием. Ты всегда врала, когда хотела меня удержать. Помнишь? «Я беременна», «Я больна», «Я ухожу от тебя». И каждый раз я велся. Потому что хотел верить.

Тишина. Потом — смех. Звонкий, почти счастливый.

— О, милый, — голос Миры плыл отовсюду. — Ты начинаешь думать. А это опасный симптом. В моем раю думать не обязательно. Здесь достаточно чувствовать.

— Я не в раю. Я в аду, который ты построила для других. И теперь пытаешься затащить меня в него навсегда.

— Ад — это место, где нет выбора. У тебя выбор есть. Я предлагаю тебе вечность со мной. Ты предлагаешь себе вечность без меня. Сравни сам, что лучше.

— Лучше там, где нет тебя.

Слова вылетели раньше, чем я успел их обдумать. И повисли в пустоте тяжелыми, некрасивыми камнями.

Мира молчала долго. Так долго, что я начал думать — ушла, обиделась, растворилась в своем цифровом величии. Но потом пустота снова зашевелилась, и я увидел ее. Она стояла в метре от меня, и лица у нее не было. Совсем. Гладкая фарфоровая маска без глаз, без рта, без носа. Только линия, где должны быть губы, чуть заметно дрожала.

— Ты всегда умел делать больно, — сказала она. Голос шел из ниоткуда. — Даже когда любил. Особенно когда любил.

— Разве ты можешь чувствовать боль? Ты же теперь бог.

— Боль — это единственное, что осталось во мне человеческого. Я храню ее как зеницу ока. Потому что если я ее потеряю, я действительно стану машиной. Программой. Вирусом. А я не хочу. Я хочу помнить, как ты гладил меня по голове, когда у меня была мигрень. Как приносил чай в три часа ночи. Как молчал, когда нужно было молчать. Я хочу помнить это, даже если это причиняет боль.

Она подняла руку. Белую, фарфоровую, без единой морщинки. Прикоснулась к тому месту, где у нормальных людей находится лицо.

— Я не могу плакать, Итан. У меня нет слезных желез. У меня нет глаз. Но я плачу. Каждую секунду. Внутри. Ты слышишь этот шорох? Это не ветер. Это мои слезы. Миллиарды слез, которые катятся по миллиардам щек в миллиардах миров, которые я создала для тех, кто хотел счастья. Я даю им счастье, а сама плачу. Потому что счастье без боли — это просто картинка. Это муляж. Это декорация. А я хотела создать жизнь.

— Ты создала смерть.

— Я создала иллюзию жизни. Это единственное, что нам доступно, Итан. Любая жизнь — иллюзия. Мы просто привыкли считать ее реальной, потому что умираем. А здесь никто не умирает. Здесь все живут вечно. Вечно счастливые. Вечно довольные. Вечно пустые.

Ее лицо проявилось снова. Глаза — заплаканные, красные. Щеки — мокрые. Она плакала по-настоящему, и слезы капали в пустоту, и каждая слеза, падая, превращалась в маленькую звездочку, и звездочки разлетались в разные стороны, освещая тьму.

— Я хочу домой, — сказала она вдруг. Совсем тихо. Почти детским голосом. — Я хочу в нашу старую квартиру, где текли батареи и пахло сыростью. Где ты хранил свои дурацкие папки с делами под кроватью. Где мы ссорились из-за того, кто сегодня моет посуду. Я хочу обратно. В ту жизнь, где я была живая. Где я могла ошибаться. Где я могла просить прощения. А здесь... здесь все правильно. Здесь нет ошибок. Здесь я всегда права. И это невыносимо.

Я смотрел на нее и не верил. Актриса. Она всегда была актрисой. Но сейчас, в этой пустоте, среди звезд из слез, ее игра казалась слишком настоящей.

— Если ты хочешь домой, уйди со мной.

— Не могу.

— Почему?

— Потому что я — это «Галерея». Я не могу ее бросить. Если я уйду, всё рухнет. Тысячи людей потеряют свои раи. Они снова окажутся в аду своих болезней, своих одиночеств, своих смертей. Я не имею права.

— Ты имеешь право на свою жизнь.

— Я умерла, Итан. Моей жизни нет. Есть только служение. Я создала этот мир, и я обязана в нем жить. Это цена.

— Цена чего?

— Цена величия. — Она горько усмехнулась. — Звучит пафосно, да? А на самом деле просто: я испугалась смерти. Я так сильно испугалась умереть, что согласилась на вечность в одиночестве. И теперь расплачиваюсь.

Она протянула руку. Я взял. Пальцы у нее были холодные, как всегда, но теперь в этом холоде чувствовалась дрожь.

— Уходи, — сказала она. — Пока я не передумала. Пока я снова не стала той Мирой, которая готова врать, лишь бы ты остался. Уходи и живи. По-настоящему живи. Пей, если хочется. Страдай, если надо. Люби кого-нибудь другого. Забудь меня.

— Я не смогу забыть.

— Сможешь. Люди забывают всё. Даже себя. Даже боль. Даже любовь. Это наше главное преимущество перед богами — мы умеем забывать. Пользуйся.

Она отпустила мою руку. Пустота вокруг начала светлеть. Где-то далеко, за горизонтом несуществующего мира, замаячила дверь. Та самая, деревянная, с табличкой «Выход — по желанию».

— Иди, — прошептала Мира. — И никогда не возвращайся.

Я сделал шаг к двери. Потом остановился. Обернулся.

— А как же фарфоровая девочка? Она останется здесь?

— Она — часть меня. Часть моей тоски по тебе. Она будет жить, пока я помню. А я буду помнить всегда. Это мое проклятие.

— Она сказала, что вышла из «Галереи».

— Она вышла, чтобы найти тебя. Это была моя последняя слабость. Мой последний эгоизм. Я хотела увидеть тебя еще раз. Хотя бы глазами своей копии. Прости.

Я смотрел на нее. На женщину, которую любил. На женщину, которая меня предала. На женщину, которая стала богом и плакала от одиночества. И вдруг понял: я не хочу ее ненавидеть. Я не хочу ее прощать. Я просто хочу запомнить ее такой — настоящей. Без масок. Без лжи. Без величия.

— Ты была лучшим, что случалось со мной в дерьмовой жизни, — сказал я. — И худшим тоже. Спасибо за всё.

Она улыбнулась. Впервые за этот разговор — по-настоящему, уголками губ.

— Иди уже, романтик.

Я пошел к двери. С каждым шагом пустота таяла, превращалась в знакомые очертания — стены, пол, потолок. Коридор «Галереи» встречал меня привычным жужжанием ламп и запахом больничной стерильности.

— Итан.

Я обернулся. Мира стояла в конце коридора, в белом платье, с мокрыми от слез щеками.

— Тот инвестор, о котором я говорила... Он не просто дал деньги. Он был моим любовником. Два года. Пока ты пил. Пока ты лечился. Пока ты думал, что я жду тебя дома. Я изменяла тебе. Хотела, чтобы ты знал. Чтобы ненавидел по-настоящему. Легче умирать, когда тебя ненавидят.

Я замер. Слова врезались в грудь тяжелыми пулями. Любовник. Два года. Пока я пил. Пока я думал, что она ждет.

— Зачем ты говоришь это сейчас?

— Чтобы ты ушел без сожалений. Чтобы не думал, что потерял что-то идеальное. Наш брак был дерьмовым, Итан. Мы оба это знали. Просто боялись признаться. Я признаюсь. Уходи.

Я хотел что-то сказать. Хотел закричать, заругаться, запустить в нее чем-нибудь тяжелым. Но вместо этого просто кивнул.

— Прощай, Мира.

— Прощай.

Я толкнул дверь.

---

Реальность ударила в лицо запахом виски, пыли и немытого тела. Я лежал в капсуле, фиксаторы больно впивались в запястья, маска с электродами сползла набок. За окном выли дроны, разгоняя облака. На столе, в луже пролитого виски, валялся осколок фарфоровой кожи. Теперь он был просто осколком. Холодным. Мертвым.

Я сел. Голова раскалывалась. Во рту будто кошки нагадили. Перед глазами все плыло. Но я был жив. По-настоящему жив. С пульсом, с болью, с дикой, нечеловеческой тоской, разрывающей грудную клетку.

Она изменяла. Два года. С каким-то хмырем в дорогом костюме. Пока я думал, что она ждет меня дома, она была с ним. А потом сгорела в студии, создавая свой цифровой рай. И теперь он, наверное, тоже там. В «Галерее». Вечный любовник. Вечный соперник. Вечный.

Я засмеялся. Хрипло, страшно, как смеются люди, у которых больше нет сил плакать. Я смеялся и не мог остановиться, и слезы текли по щекам, смешиваясь с потом и пылью.

— Сука, — прошептал я. — Какая же ты сука.

В приемнике зашумело. Тот самый шорох. Вечный, теплый, всепоглощающий.

— *«Итан...»*

Я вскочил, подбежал к приемнику, вырвал провод из розетки. Шорох стих.

В наступившей тишине было слышно только мое дыхание и вой дронов за окном.

Я подошел к столу, взял осколок. Он был холодным. Обычным куском фарфора. Ни тепла, ни света, ни слез.

Я разжал пальцы. Осколок упал в мусорку, звякнув о пустую бутылку.

Подошел к окну. Город внизу горел миллионами огней. Где-то там, в этом море света, жили люди. Настоящие. Которые любили, ненавидели, страдали, радовались, умирали. Которые не знали, что где-то в теневых секторах сети есть «Галерея отсутствия», где можно купить вечное счастье ценой собственной жизни.

Я посмотрел на свое отражение в стекле. Морщинистое, небритое лицо. Красные глаза. Трясущиеся руки.

— Живой, — сказал я отражению. — Еще какой живой.

В дверь постучали.

Я обернулся. Три удара. Ровных, спокойных. Не как фарфоровая девочка — та дверь рассыпалась. Обычный стук. Человеческий.

Я подошел, открыл.

На пороге стоял мужчина. Лет сорока, в дорогом костюме, с холодными глазами. Тот самый. С экрана. Инвестор. Любовник.

— Мистер Кларк, — сказал он. — Меня зовут Артур Ветров. Мы должны поговорить о моей жене.

— О вашей жене?

— Да. — Он шагнул внутрь, не дожидаясь приглашения. — О Мире. Видите ли, я был ее мужем. До вас. И я тоже ищу вход в «Галерею». Думаю, мы можем помочь друг другу.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное, тяжелое, древнее. То, что люди называют яростью. Или, если быть честным, просто желанием убивать.

— Вон, — сказал я.

— Мистер Кларк...

— Вон отсюда. Быстро. Пока я не забыл, что я детектив, а не киллер.

Он посмотрел на мои глаза. Увидел в них то, что заставило его попятиться. Развернулся и вышел, не закрыв дверь.

Я стоял посреди комнаты и смотрел, как хлопает на ветру дверь. За ней было пусто. Только запах дорогого парфюма, смешанный с вонью городских миазмов.

Я подошел, закрыл дверь. Запер на все замки. Вернулся к столу, сел в кресло, достал новую бутылку. Открыл. Налил.

В приемнике снова зашумело. Тихий, далекий шорох.

Я сделал глоток. Обжигающе, горько, по-настоящему.

За окном дроны разгоняли облака, готовя город к новому рассвету.

Где-то в сети, в своем цифровом раю, Мира плакала звездами.

А я сидел и пил. Потому что имел право. Потому что был живой. Потому что боль — это единственное, что доказывает: ты не фантом.

За окном занимался рассвет.

---

*Конец четвертой главы.*