Глава 2.0
(Инспектор Ясуо Шоичи, 38 лет, полиция префектуры Киото)
Звонок поступил в 19:27.
Я как раз допивал третий за сегодня кофе – растворимый, дешёвый, из автомата в коридоре участка – и листал отчёт по делу о краже велосипеда из подземного паркинга в Фусими. Ничего, что требовало бы моего внимания.
Ясуо Шоичи. Тридцать восемь лет. Десять лет в полиции. Холост. Без детей. Мои коллеги говорят, что я слишком серьёзен и слишком мало улыбаюсь. Моя бывшая жена говорила то же самое, но громче и с добавлением слов, которые я не стану повторять. Живу один в однокомнатной квартире в районе Минами, добираюсь до участка на велосипеде пятнадцать минут. По утрам слушаю джаз по радио. Не курю. Пью, но редко. За последние шесть месяцев бессонница стала моей постоянной спутницей. Врач говорит: «Стресс, инспектор, вам нужно отдыхать».
Когда диспетчер назвал адрес, я отставил стаканчик и нахмурился.
Я бывал в этом комплексе. В прошлом году там задержали мужчину за хранение прекурсоров для чего-то тяжелого. Небольшая квартира на втором этаже, запах перегоревшего пластика, в мойке – шприцы. Тогда меня вызвали только для подписания протокола.
«Сосед не подаёт признаков жизни», – сказал диспетчер. «Пульса нет», – уточнил звонивший. Иностранец, судя по имени. Живёт в этом же доме, в квартире 303.
Я надел пиджак, проверил, на месте ли удостоверение, и вышел из кабинета. В коридоре столкнулся с молодым коллегой – Ватанабэ-кун, двадцать четыре года, усердный, но слишком впечатлительный. Он поправлял галстук перед стеклянной дверью и жевал сэндвич с тунцом. Увидев меня, быстро проглотил и вытер губы тыльной стороной ладони.
– Ватанабэ-кун, – сказал я. – Мужчина, иностранец, без признаков жизни. Поедете со мной?
Он кивнул и побежал за блокнотом. Я не стал ждать – знал, что он догонит.
В машине он устроился на пассажирском сиденье, раскрыл блокнот и принялся записывать мои указания дрожащей рукой.
– Ещё один одинокий старик, – сказал он, не поднимая глаз. – Сердце остановилось. Наверняка естественная смерть. Вызвали нас зря.
Я промолчал, выруливая на с паркинга. Ватанабэ-кун любил делать поспешные выводы. Эта привычка раздражала меня ещё с того дня, как его прикрепили к нашему отделу – год назад, сразу после академии. Он хороший парень, старательный, протоколы составляет быстро и без ошибок. Но эта манера бесила меня.
– Ватанабэ-кун, – сказал я, не глядя на него. – Сколько трупов вы видели за свою карьеру?
Он замялся.
– Пять или шесть, инспектор.
– А я – несколько десятков и каждый раз, когда кто-то говорит «наверняка естественная смерть» до того, как увидел тело, я вспоминаю дело Ямамото. Пожилой мужчина, сердце, все дела. А потом криминалисты нашли следы инсулина, которого ему никто не прописывал.
Ватанабэ-кун молчал.
– Так что давайте не будем загадывать, – закончил я. – Сначала увидим – потом сделаем выводы.
К дому мы подъехали в 19:54 – через двадцать семь минут после вызова. Все из-за аварии на пересечении Онмия и Ниси-сиокоджи. Я предпочитаю точность во всём, но в данном случае опоздание не имело значения.
Остановились прямо напротив велопарковки. Наружные фонари уже включились, и их желтоватый свет разливал по двору бледное сияние. Я вышел из машины, поправил галстук и осмотрелся.
Дом в форме буквы «П». Пять этажей. Бетонный, невзрачный, из тех, что строили в восьмидесятых. Сейчас бетон покрылся трещинами, краска на балконах облупилась, со стен торчат кондиционеры.
У входа, на скамейке, сидела женщина. Лет пятидесяти с лишним. Волосы собраны в пучок, тёмное пальто, на ногах – деревянные гэта. Рядом с ней стояла женщина-полицейский. Когда я подошел, то узнал Кимуру-сан. Она служила в патрульной службе, всегда была спокойной и профессиональной.
– Кимура-сан, – сказал я, подходя. – Что у нас?
Она повернулась ко мне и коротко поклонилась.
– Инспектор Ясуо. Вот – Ханако-сан, из квартиры 305. Она обнаружила, что потерпевший не открывает дверь. Попросила соседа проверить. Тот вошёл, увидел тело и вызвал полицию.
Я перевёл взгляд на женщину. Ханако-сан. Она не смотрела на меня – её взгляд был прикован к земле.
– Госпожа Ханако-сан, – сказал я мягко, насколько мог. – Мне очень жаль, что вы оказались в такой ситуации. Я понимаю, как это тяжело. Но мне нужно задать вам несколько вопросов. Вы не против?
Она кивнула, не отрывая глаз от асфальта.
Я присел перед ней на корточки – так, чтобы наши лица оказались на одном уровне. Это был старый приём, который я выучил ещё в академии. Не всегда работает, но попробовать стоит.
– Расскажите мне, пожалуйста, что произошло сегодня вечером. С самого начала.
Ханако-сан сглотнула. Её губы дрожали.
– Господин Филипп… – начала она и замолчала.
– Филипп – это потерпевший? – уточнил я. – Вы знаете его полное имя?
– Филипп это имя… – прошептала она. – Все звали его Филипп. Или Филипп-сан. Жил здесь… уже давно. Лет восемь, наверное. А фамилию не знаю.
– А вы? Как давно вы живёте в этом доме?
– Двенадцать лет. С тех пор, как умер мой муж. Мы переехали сюда за год до его смерти – он хотел быть ближе к больнице. – Она запнулась. – Но это не важно. Господин Филипп… сегодня утром он остановил меня в коридоре. Сказал, что у него есть хороший чай, и пригласил зайти в семь вечера.
– Пригласил? – переспросил я. – Вы общались с ним раньше?
Глаза Ханако-сан пробежали в разные стороны.
– Не то чтобы общались. У нас были… разногласия. Он курил на лестнице. Нарушал правила. Дым шёл в мою квартиру. Я жаловалась в управляющую компанию, но это не помогало. Он всё равно курил. Каждый вечер. Смотрел на закат и курил, как будто ему было всё равно.
Я слушал внимательно.
– И несмотря на это, вы пришли к нему на чай?
Она подняла глаза. В них стояли слёзы.
– Он… в последнее время он изменился, инспектор. Стал тише. Раньше он всегда улыбался – такой лёгкой, надменной улыбкой, которая меня бесила. А в последние недели… он выглядел уставшим. Испуганным. Однажды я видела его на лестнице – он сидел на ступеньках, смотрел вдаль и что-то бормотал. Я спросила, всё ли в порядке. Он тогда не ответил и я прошла мимо. После этого стало мне сильно тревожно, наверно от собственной злости и гордости, которые не заставили меня тогда посидеть с ним или как-то помочь.
Она замолчала. Пальцы её тряслись.
– Вы тогда его совсем оставили и даже не спросили ничего? – спросил я тихо.
– Ничего. Я подумала, что он пьян. Или сошёл с ума. У нас в доме все так думали – что господин Филипп странный. Но сегодня… когда он пригласил меня на чай, я почему-то согласилась. Подумала: может быть, ему просто нужен кто-то, кто выслушает. Думала, может надо быть снисходительнее к нему.
– Во сколько вы пришли?
– Ровно в семь. Я пунктуальна, инспектор.
– И что было?
Ханако-сан снова посмотрела на третий этаж.
– Я постучала. Никто не открыл. Постучала ещё раз – тишина. Но за дверью работал телевизор – очень громко, как всегда. Я подумала: может быть, он не слышит. Может быть, заснул. Позвонила в дверь – всё равно никто. Я постояла еще каке-то время и пошла к О-сану.
– К О-сану?
– Да. Это наш сосед, из 303. Иностранец, русский. Очень вежливый. Он всегда помогает, если что-то случится. Я попросила его сходить со мной к господину Филиппу. Он согласился.
Я записал имя в блокнот. 303. Сосед. Первый, кто вошёл в квартиру.
– И что было дальше?
– О-сан постучал. Потом попробовал открыть дверь – она не была заперта. Он вошёл. Я стояла в коридоре. Он прошёл внутрь, а потом… – она замолчала, прижала платок к лицу, – потом он сказал мне выйти и вызвал полицию.
– Он сказал, что увидел?
— Ничего. Но я поняла. Я заглянула в комнату, инспектор. Я видела господина Филиппа в кресле.
Она заплакала – тихо, прижимая платок к губам, как будто боялась, что кто-то услышит её рыдания. Кимура-сан положила руку ей на плечо. Я поднялся, дал женщине время успокоиться.
– Кимура-сан, – сказал я, отойдя на несколько шагов. – Что ещё она вам рассказала до моего приезда?
Полицейская поправила фуражку и вздохнула.
– Потерпевший – Филипп – жил один. Никто из родственников не навещал его, по крайней мере, Ханако-сан ни разу не видела гостей. У него была трость – он ходил с ней всегда, даже когда не хромал. Соседи считали его заносчивым, но вежливым. Аккуратным. Ханако-сан сказала дословно: «У этого человека всегда такой порядок, что можно белые перчатки надевать».
Я кивнул.
– Что ещё?
– Конфликты. Ханако-сан жаловалась на курение, но она не единственная. Я успела перекинуться парой слов с парнем из 204 – он бежал по лестнице, когда мы подъезжали. Сказал, что потерпевший постоянно громко включал телевизор и мешал спать. Его жена на седьмом месяце беременности, и ей нужна тишина. А Филипп не убавлял громкость, даже когда они просили.
– Кто ещё?
– Пока не знаю, инспектор. Но женщины из соседних квартир поговаривают, что Филипп не ладил со многими. Слишком… правильный, как они говорят. Смотрел на всех свысока. А когда они пытались с ним заговорить – отвечал вежливо, но так, что хотелось … кхм кхм… дать ему в лоб.
– То есть у него были враги?
Кимура-сан пожала плечами.
– Скорее, недоброжелатели. В таком доме, как этот, все друг на друга злятся. По поводу и без.
Я посмотрел на подъезд. Лестница уходила вверх, в темноту.
– Инспектор Шоичи. – Она коротко поклонилась. – Скорая была на месте через двенадцать минут после вызова. Фельдшеры подтвердили смерть, но…
Она замолчала.
– Но? – переспросил я.
– Они не стали заполнять стандартную форму. Сказали: «Пусть детектив посмотрит сам».
– Спасибо, Кимура-сан. Продолжайте опрос соседей. Запишите всех, кто имел конфликты с потерпевшим. И попросите их надолго не оставлять свои квартиры – мы будем брать показания позже.
– Поняла, инспектор.
Я повернулся к лестнице и начал подниматься. Внутренний двор пах сырой землёй и цветами – какие-то мелкие белые кусты росли вдоль стены.
На первом этаже я заметил табличку с правилами проживания. Курение запрещено в местах общего пользования. Написано по-японски, по-английски и почему-то по-корейски.
– Ватанабэ-кун, – сказал я, поднимаясь. – Звоните Танаке-сану. Пусть подъедет сюда.
– Но, инспектор, – удивился молодой коллега, – есть ли смысл в криминалистах…
– Я подумал. Смысл имеется.
Он не стал спорить.
Я поднялся на третий этаж.
Открытая галерея встретила меня вечерним ветром – прохладным, с запахом города и дальней сладостью, которую я не мог определить. Перила – железные, покрашенные белой краской, которая местами начала отслаиваться. Металлическая дверь квартиры 306, коричневая, с номером из двух цифр. Приоткрыта.
Пахло жареной рыбой – из квартиры 302, наверное. Пахло свежей штукатуркой. И – что-то сладкое, приторное, как старые розы.
Я вынул из кармана одноразовые перчатки, надел их – туго, с характерным хлопком резины о запястья. Затем достал бахилы. Ватанабэ-кун часто смеялся надо мной за это.
– Ватанабэ-кун. Когда криминалисты приедут – поднимай их сразу ко мне. И пришли кого-нибудь к двери 306 – пусть снимут отпечатки с ручки снаружи. И с косяка. Я хочу знать, кто входил в эту квартиру за последние сутки.
– Понял.
Перед тем как войти, я осмотрел дверь снаружи. Стандартная металлическая дверь, китайского производства, недорогая. Замок – обычный цилиндровый, легко открывается даже кредитной картой, если уметь. Никаких следов взлома: ни царапин вокруг замочной скважины, ни вмятин на металле. Дверь была не заперта.
Гэнкан. Тесный, как и в большинстве японских квартир. Бетонный пол, крашенный тёмно-серой краской, которая уже стёрлась у порога. Уличная обувь – двое мужских туфель. Оксфорды, ручная работа, дорогая кожа, подошва почти не стоптана. Один ботинок лежал на боку, второй – пяткой на первом, как будто их скинули в спешке, даже не глядя.
Я присел на корточки и осмотрел их.
Коридор. Узкий, примерно метр в ширину. Слева – закрытая дверь. Я приоткрыл её – ванная комната. Маленькая, чистая, без следов борьбы. Зубная щётка в стаканчике, тюбик пасты, полотенце на сушилке. Ничего примечательного.
Справа – маленькая кухня. Я заглянул в неё мельком. На столе – чашка, ложка, недоеденный сэндвич. Хлеб подсох по краям. Чай в чашке выпит наполовину. На поверхности – тонкая плёнка, какая образуется, когда долго стоит.
Дальше – гостиная.
Я остановился на пороге и дал глазам время привыкнуть к полумраку. Шторы были задёрнуты не полностью, свет с улицы почти не проникал внутрь. Единственным источником освещения оставался телевизор. Большой, старый, плазменный – такие снимали с производства лет семь назад. Он работал на полную громкость.
Викторина. Ведущий в ярком пиджаке что-то спрашивал у участницы в розовой блузке. Экран мигал, заливая комнату голубоватым светом.
Погибший сидел в кресле.
Старом, перетянутом. «LAZY BOY» – я узнал модель, потому что такое же кресло было у моего отца, перед тем как он умер от рака лёгких в больнице Оцу. Массивное, ободранное, с продавленной подушкой, которую хозяин перетягивал вручную – новой тканью, дорогой.
Я подошёл ближе.
Мужчина. Пятьдесят пять – пятьдесят семь лет, хотя определить точный возраст у европейцев всегда сложнее. Волосы чёрные, с густой проседью на висках – не редкой, а именно густой, как будто седина пришла быстро, в течение нескольких месяцев. Одет в домашнее: тёмно-синий кардиган поверх белой рубашки, брюки, носки. Дорогая одежда, даже для дома.
Руки на подлокотниках. Пальцы сжаты – нет, не в кулаки, а в полусжатые ладони, как у человека, который пытался ухватиться за что-то, но не нашёл опоры. Или как у человека, который внезапно почувствовал страшную боль и инстинктивно сжал всё, что было под руками.
Глаза открыты.
Это всегда неприятно. Открытые глаза у мёртвого – как окна в пустой квартире. Зрачки расширены – больше, чем должно быть при искусственном освещении. Стекловидное тело уже начало мутнеть, радужка потеряла яркость. Трупное окоченение ещё не достигло полной стадии – мышцы лица податливы, но уже начали твердеть. Я оценил время смерти примерно в три-четыре часа назад. Скорее всего, между шестью и семью вечера.
Губы чуть приоткрыты. Лицо спокойное – удивительно спокойное для мёртвого человека. Я ожидал увидеть гримасу боли или страха. Но нет. Филипп выглядел так, будто просто заснул с открытыми глазами.
Но было в этом спокойствии что-то неправильное.
Я наклонился и заглянул ему в лицо. Морщины – глубокие, тени под глазами.
Я выпрямился и отошёл на шаг.
– Танака-сан уже в пути, инспектор, – раздался голос Ватанабэ-куна.
– Хорошо.
Телевизор. Пульт лежал на журнальном столике на расстоянии вытянутой руки. Рядом – пустая кружка. Тёмно-коричневый налёт на дне. Виски, скорее всего. Или бурбон. Запах уже выветрился, но цвет осадка говорил о крепком алкоголе. Я понюхал – слабый, приторно-древесный аромат.
На полу – пепел. Рассыпанный, не в пепельнице. Я присел на корточки. Несколько серых хлопьев на ковре. Рядом – сигарета. Недокуренная, наполовину, погасшая сама собой – без следа тушения о край пепельницы. Фильтр – коричневы. Марка «Marlboro Red» – я узнал по характерному узору на фильтре.
Значит, курил в комнате.
Надо сказать Танаке чтобы проверил пол вокруг кресла. И пусть возьмет пробы с пальцев потерпевшего. Никотиновые пятна. Я хочу знать, курил ли этот человек недавно.
Я подошёл к письменному столу у окна. Древесина тёмного ореха, дорогая, но старая. На столе – стопка бумаг. Счета. Квитанции. Письма – все на английском. В тумбе под столом лежал ежедневник.Кожаный, потрёпанный, с закладкой на сегодняшней дате.
Я открыл его.
Записи аккуратным, каллиграфическим почерком. На английском. «10:00 – аптека». «12:30 – обед с собой». «15:00 – позвонить Саре». Хоть английский я знал плохо, но это было перевести не трудно.
Я перелистнул несколько страниц назад. Ничего. Только обычные, бытовые заметки. Встречи, напоминания, списки покупок.
Я закрыл ежедневник и продолжил осмотр.
Спальня. Дверь была приоткрыта на несколько сантиметров. Я толкнул её кончиком пальца.
Обычная комната. Кровать застелена – не идеально, но аккуратно. Подушка помята, одеяло натянуто не до конца. На тумбочке – стопка книг. В основном на английском: классика, детективы, что-то по истории. Одна – «Моби Дик». Другая – «Улисс», но закладка торчала где-то в середине, и я усомнился, что Филипп действительно её читал.
Третья – медицинский справочник. Я взял его в руки. «Болезни сердца. Диагностика и профилактика». Корешок затёрт, страницы заложены бумажными стикерами разных цветов. На полях – пометки.
На стене – фотография. Небольшая, в деревянной рамке, стоящая на полке. Женщина. Лет сорока, улыбающаяся, светлые волосы. На ней белое платье, на заднем плане – море. Сзади – подпись ручкой, синими чернилами: «Филипп, я буду ждать. Сара».
Не жена – во всяком случае, не похоже. В доме не было ни одной совместной фотографии, ни одного семейного снимка. Ни детских рисунков, ни открыток.
Я вернулся в гостиную. Осмотрел стены – никаких следов борьбы. Мебель на месте. Ковёр не сдвинут. Всё выглядело так, будто Филипп просто сел в кресло и умер.
– Инспектор Ясуо.
Я обернулся. В дверях гостиной стоял Танака-сан – криминалист, лысый, с вечными мешками под глазами и неизменной зубочисткой в углу рта. Мы работали вместе последние семь лет. Танака-сан всегда знал, что делать, даже когда я сам не понимал.
– Танака-сан, – кивнул я. – Вы быстро.
– Всегда, – он надел очки и принялся осматривать комнату. – Что имеем?
– Мужчина, европеоидная внешность, около пятидесяти пяти лет. Имя – Филипп, фамилия неизвестна. Смерть предположительно несколько часов назад. Визуальных повреждений нет. Телевизор работает, громкость на максимум. Дверь не заперта. Обувь в прихожей брошена неряшливо – не похоже на привычки жертвы.
– Откуда знаете про привычки? – спросил Танака-сан, не поднимая головы.
– Соседи. Женщина из 305 – Ханако-сан – говорит, что он был аккуратным до педантичности. И Кимура-сан подтвердила – она опросила нескольких жильцов перед моим приездом.
Танака-сан хмыкнул.
– Осмотри всё. Особенно лицо, шею, запястья. И пусть кто-нибудь проверит кухню – там недоеденный сэндвич. Нужно понять, сколько часов он там лежит. Возможно, это последняя еда Филиппа.
Танака-сан кивнул и принялся за работу, раскладывая инструменты. Я отошёл к окну, отдёрнул штору. Снаружи – двор, велосипеды, кусты. Несколько соседей столпились на балконах напротив, смотрели в нашу сторону, перешёптывались, показывали пальцами. Обычное дело.
Среди этих лиц я заметил мужчину – тот самый, из 303. Иностранец. Он стоял у перил на третьем этаже, в нескольких метрах от двери Филиппа, и смотрел вниз. Его лицо было спокойным – слишком спокойным для человека, который только что нашёл мёртвого соседа. Он не плакал. Не выглядел потрясённым. Он просто стоял, смотрел на двор и держал руки в карманах брюк.
– Инспектор, – позвал Танака-сан. – Посмотрите сюда.
Я подошёл. Он указывал пинцетом на левую руку Филиппа – ту, что лежала на подлокотнике. На безымянном пальце – кольцо. Простое, серебряное, без камней. Внутренняя сторона ладони – чуть покрасневшая, с едва заметными царапинами.
– Следы, – сказал Танака. – Недавние. Он сжимал что-то сильно. Может быть, край кресла. Может быть, что-то острое.
Я отошёл к выходу. В прихожей – снова эти брошенные оксфорды. Я присел и осмотрел их внимательнее. На правом ботинке – свежая царапина на носке, как будто Филипп обо что-то споткнулся. Или его толкнули.
Я уже собирался выйти на общий балкон, чтобы осмотреть пространство перед дверью, как вдруг заметил кое-что.
У стены, в углу за дверью, лежал камень.
Обычный речной камушек, серый, гладкий, размером с куриное яйцо. Он был прижат к плинтусу, как будто кто-то намеренно отодвинул его ногой.
Я присел и осмотрел камень, не трогая его. Маленький клочок бумаги застрял между камнем и бетоном.
– Танака-сан, – сказал я. – Вот. Под камнем. Я не трогал. Но это нужно снять на видео до того, как вынимать.
Он подошёл, посмотрел, и его лицо – обычно бесстрастное – чуть дрогнуло.
– Записка? – спросил он.
– Похоже на то.
– Вы поэтому меня вызвали?
– Я вызвал вас, – сказал я, глядя на клочок бумаги, прижатый камнем к плинтусу, – потому что дверь была не заперта. Телевизор включён. Обувь брошена. И соседи говорят, что Филипп был аккуратен до мании. И потому что у меня есть странное предчувствие.
– Теперь всегда будешь звать меня когда что-то чувствуешь?
– Давай не будем об этом. Я вижу камень у двери и бумагу под ним. И я хочу знать, что на ней написано.
Танака-сан кивнул, достал камеру и начал снимать. Он извлёк записку пинцетом, положил в прозрачный пакет и протянул мне.
Записка маленькая. Бумага дешёвая – такие блокноты продают в любой канцелярии за сотню иен. Я развернул её, держа за края. Почерк аккуратный, каллиграфический. На японском. Буквы выведены с нажимом, без помарок.
«Тебе осталось недолго».
Ни даты. Ни подписи.
Я поднял глаза на Танаку-сана. Он смотрел на записку через плечо и уже надевал новые перчатки.
– Танака-сан, – сказал я тихо, чтобы никто не услышал. – Это в приоритете. Отпечатки, волокна, происхождение бумаги. Я хочу знать, кто держал этот листок.
– А ты думаешь, что это угроза? – спросил он.
– Пока не знаю.
Я вышел на балкон. Двор внизу казался маленьким, как макет. Ханако-сан всё ещё сидела на скамейке, к ней подошла женщина в розовом фартуке. Они о чём-то говорили, и Ханако-сан кивала, прижимая платок к лицу.
В квартире напротив, этажом ниже, открылось окно. Мужчина лет тридцати выглянул наружу, посмотрел на полицейские машины, потом на меня, потом быстро закрыл окно и задёрнул штору.
Кто-то на четвёртом этаже – женщина с ребёнком на руках – стояла у перил и смотрела вниз.
– Ватанабэ-кун, составьте список всех жильцов дома. Всех, у кого были конфликты с потерпевшим. Курящие, шумные, те, кому он перешёл дорогу. Я хочу допросить каждого.
– Инспектор, но это может быть несколько десятков человек…
– Тем лучше. Значит, у нас будет из кого выбирать.
Оранжевые огни Киото уже зажглись на горизонте. Где-то там, в районе вокзала, горела башня железнодорожного музея. Заплакал ребёнок. Женщина на четвёртом этаже унесла его в квартиру и захлопнула дверь.
Я вернулся в квартиру, где Танака-сан уже фотографировал кресло с разных ракурсов.
– Танака-сан, – сказал я. – Возьмите образцы с рук. На предмет никотина. И проверьте, нет ли на теле следов инъекций. Медицинский справочник в спальне – посмотрите, какие страницы заложены. Возможно, он принимал лекарства.
– Думаешь на отравление? – спросил Танака-сан без интереса.
– Не знаю, что я думаю. Но эта записка…
Внутри что-то подсказывало, что это не простая смерть.