Весна
1
Каждый раз, когда я вижу, как кружатся лепестки сакуры, мне хочется исчезнуть. Все вокруг будто по негласному правилу смотрят на сакуру как на что-то безусловно прекрасное. Эта правильность, чистота и хрупкость почему-то давили на меня почти невыносимо.
С того дня я уже не мог искренне думать: «Как красиво». И сейчас спуск под рядами сакур неподалёку от Дзиндайдзи был как раз той длины, которой хватало, чтобы окончательно испортить и без того мрачное настроение.
Церемония поступления… Честно, лучше бы её не было. Новая форма с вышитым именем «Нацумэ Макото» и новый велосипед, который мне купили для дороги в старшую школу, только усиливали это неуютное чувство.
Я ехал в непривычном пиджаке, сшитом на вырост и потому пока слишком большом, сидел на жёстком седле, весь сжавшись от напряжения, и молча крутил педали. Хотя, если честно, это был спуск. Почти не нужно было прикладывать усилий. Ноги только держались на педалях.
И когда я вот так отдавался на волю тяжести, вместе с лёгким чувством парения иногда накатывало странное ощущение: будто я — в каком-то смысле не совсем я. Сейчас было именно так. Как ни посмотри, я совсем не подходил этому миру, где кружились лепестки сакуры. Тот, кто здесь находился, был как будто временной версией меня.
Наверное, следующие три года я и в старшей школе проведу так же: будто меня взяли на время, будто я предмет мебели: непонятно есть он или нет, и ничего не изменится, даже если его не станет. Не то чтобы мне это нравилось или не нравилось. Я просто знал своё место. Только и всего.
Будто соревнуясь с лепестками, которые неотступно гнались за мной, я понёсся на велосипеде вниз по склону. Времени у меня было не так уж много, но я всё равно заехал в святилище Фуда Тэндзин. Возможно, не только потому, что оно стояло по дороге в школу, а ещё и потому, что инстинктивно хотелось попросить помощи у богов.
С детства живя в Тёфу, я каждый год приходил сюда на первое в новом году посещение святилища вместе с родителями и младшей сестрой. Отец работал оператором в дорамах и кино, мама занималась гримом и причёсками, оба были связаны с видеоиндустрией. Может, из-за профессии, где связи и удача много значат, они относились к таким вещам серьёзно.
Из-за работы семейные обряды нередко приходилось сдвигать на месяц вперёд или назад, но и наши детские обряды в три, пять и семь лет, и родительские обряды от несчастливых лет, и вообще все семейные дела Нацумэ проходили при участии Фуда Тэндзин. Раз мне предстояло три года ходить здесь в школу, наверное, в этом тоже была какая-то связь.
Нет. Если отбросить все такие красивые объяснения, на самом деле мне просто хотелось прийти в место, где было ощущение дома, и хоть немного успокоиться перед школой.
Я остановил велосипед, поклонился и вошёл на территорию святилища. Времени нет, значит, быстро помолюсь и дальше… С такими мыслями, непонятно благочестивыми или почти кощунственными, я пошёл вперёд, но почувствовал чьё-то присутствие и рефлекторно спрятался в тени дерева у входа. Затаив дыхание, я осторожно выглянул. Слева от дорожки, у места для омовения, стояла девушка в школьной форме и тихо набирала воду ковшиком.
Ух ты. Она была такой красивой, что я едва не вскрикнул. Длинные прямые волосы, собранные высоко в хвост. Тонкая линия подбородка, то появлявшаяся, то скрывавшаяся за выбившимися прядями. Спина, ровная и прямая даже под пиджаком. А больше всего — её уверенные движения. Она наклонила ковшик в правой руке, омыла левую, затем плавно переложила ковшик в левую руку и омыла правую. В этих движениях, отточенных и лишённых всего лишнего, было что-то похожее на танец, и я не мог оторвать глаз. Она кого-то мне напоминает…
Девушка снова взяла ковшик в правую руку, налила немного воды в левую ладонь и легко коснулась её губами. Не милая и не хорошенькая. Прекрасная. Нет, она, конечно, была и милой, и красивой, но прежде всего — ошеломительно прекрасной. Потом она чуть согнула колени, и с её алых губ тонкой струйкой стекла вода.
— А…
В этот миг я пришёл в себя. Мне показалось, что я смотрю на что-то, на что нельзя смотреть, словно пачкаю что-то невыразимо священное, и я поспешно отвёл глаза. После этого я ещё какое-то время неподвижно стоял в тени дерева. Правда, неподвижной была только внешняя сторона моего тела. Внутри всё — органы, кровь, мозг, каждая клетка — носилось вверх и вниз в полном переполохе. Волоски по всему телу встали дыбом, нервы обострились, ловя каждое движение девушки. Я пытался понять, что она делает, по звуку шагов на гравии.
Звон упавшей монеты. Хлопок ладоней. Тишина. Потом шаги стали постепенно громче, и я понял: закончив молитву, девушка идёт в сторону дерева, за которым я прятался.
Бух, бух… Сердце шумело слишком громко. Шорох, звон… Лёгкие, но уверенные шаги неотвратимо приближались. Волоски на теле вытянулись, как чувствительные антенны, я насторожился во все стороны. И так и не смог сдвинуться с места.
— А?..
— А-а!
Её чистый голос, к которому удивительно подходило выражение «как колокольчик», заставил меня вздрогнуть всем телом. Плохо дело. Ещё немного, и я окончательно буду выглядеть подозрительно. Делать было нечего, я поднял опущенные глаза.
Ух ты, серьёзно? Она смотрела на меня прямо, с куда более близкого расстояния, чем я ожидал. И в тот же миг от неё нахлынул незнакомый сладкий запах.
— Одинаковые.
— Что?
— У нас одинаковые.
Я не понял, говорила она о форме или о том, что мы оба пришли помолиться утром в день церемонии поступления.
— А… да... — это всё, что я смог выдавить осипшим голосом.
То ли заметив моё замешательство, то ли нет, девушка улыбнулась, села на велосипед, стоявший у входа, помахала рукой и уехала. В тот момент, когда она тронулась, хвост волос качнулся у неё на спине, и оставшийся в воздухе аромат стал ещё ярче. Я стоял на месте, часто и поверхностно дыша, и продолжал смотреть ей вслед даже после того, как она совсем скрылась из виду.
Не знаю, сколько прошло времени. Придя в себя, я решил всё-таки помолиться, чтобы не опоздать. Но мысли были не здесь. Голова была забита той девушкой. Я даже расщедрился и бросил в ящик монету в пятьдесят иен, но, когда закончил хлопать в ладони, уже забыл самое главное: зачем вообще пришёл сюда молиться. Так… чего я сейчас хочу… ну…
— Пусть желание той девушки исполнится…! — в панике я склонил голову и, сам того не заметив, помолился за незнакомую девушку, которую только что увидел.
Что я вообще делаю?.. Но благодаря этому неожиданному событию тревога перед церемонией, кажется, немного отступила.
— Спасибо вам, боги… — пробормотав это себе под нос, я поехал в школу со скоростью, которую нельзя было назвать ни быстрой, ни медленной.
***
Токийская столичная старшая школа Тёфу находится примерно в пятнадцати минутах ходьбы от станции Тёфу. Часть земли, где раньше была киностудия, продали Токио, и на ней построили школу, так что здание стоит прямо рядом со студией. На экзамене мне было не до окрестностей, но когда в прошлом месяце я снова пришёл оформлять поступление, заметил у входа в студию две огромные статуи, похожие на ханива, перешедших на тёмную сторону. Я не удержался и сфотографировал их. Кажется, это были персонажи фильма «Даймадзин». Сегодня несколько учеников в такой же мешковатой форме, как у меня, весело фотографировались с родителями на фоне этих Даймадзинов.
Стараясь не встречаться ни с кем взглядом, я прошёл мимо, поставил велосипед на стоянку и один поспешил в спортзал, где вот-вот должна была начаться церемония.
«Прости, ни я, ни папа не сможем прийти на церемонию. Будем следить за тобой из соседнего здания, через забор! Может, услышим, так что, когда учитель назовёт твоё имя, отвечай громко».
Во время церемонии, украдкой от окружающих, я проверил сообщение от мамы. Как обычно, оно было слегка назойливым. Отец сегодня уехал на съёмки дорамы в другой регион с ночёвкой, а мама не смогла отказаться от работы. И по совпадению эта работа проходила на той самой соседней студии с Даймадзинами.
«Так не бывает».
«Правда? Тогда, может, я с крыши крикну тебе «ау»?»
«Даже не думай».
«Ну я же так близко».
Перекидываясь с ней пустяковыми сообщениями, я всё понимал. Мама только притворялась беззаботной: по-своему она пыталась снять моё напряжение, поэтому нарочно писала всякую ерунду.
«С поступлением! Наслаждайся старшей школой».
Не могу обещать, что получится наслаждаться. Но, может, благодаря Фуда Тэндзин…
«Спасибо».
Я ответил с небольшой задержкой и даже отправил весёлый стикер — для меня, одиноко проходившего через церемонию, это был почти подвиг.
После церемонии нас развели по классам, и начался классный час. Я оказался в первом классе «С». Классным руководителем был мужчина лет тридцати с небольшим. От учителя на год зависела вполне ощутимая часть школьного счастья. И первое впечатление от Окамуры, который не казался слишком напряжённым, было неплохим.
Я медленно оглядел класс. Нет...
С моего места в последнем ряду, доставшегося мне по алфавиту, я снова и снова смотрел вперёд, но нигде не видел длинных волос, собранных в хвост. Ну конечно. Это же не какая-нибудь судьбоносная встреча. Ждать от моей жизни такой драматичности было ошибкой.
Стараясь сохранять холодный тон, я всё же смутился от того, что сам на себя не похож и втайне надеялся встретить её снова. Вместо этого я стал искать знакомое лицо. Нашёл. У окна, третьим сзади, сидел знакомый затылок и сонно смотрел на школьный двор.
Оконоги Юсукэ. Для меня, человека, уверенно идущего по дороге второстепенного персонажа, он был, наверное, единственным пунктом, которым можно было похвастаться. Мы обычно звали его Ю, быстрый, в учёбе не то чтобы блестящий, зато открытый, весёлый и без двойного дна, поэтому его любили и парни, и девушки. Мой друг детства.
Я уже знал, что ещё до поступления почти весь поток успел связаться в соцсетях и даже разбиться на группы, поэтому то, что в одном классе со мной оказался Юсукэ, заметно успокаивало.
— На этом всё.
Прозвенел звонок, ученики кое-как поклонились. И тут же класс взорвался голосами, как потревоженный улей. Комната наполнилась оживлением, будто это был вовсе не первый день.
Вот такое… я не умею. Может, за весенние каникулы они уже несколько раз встречались? Или раз все заранее связались в соцсетях, ощущения первой встречи уже не осталось? От этой шумной атмосферы я, и без того застенчивый, совсем потерялся.
…На сегодня лучше не геройствовать и поскорее уйти домой. Я втянул плечи, опустил взгляд и быстро начал складывать вещи в сумку. Тогда я заметил, что Юсукэ с некоторого расстояния собирается что-то сказать.
— Вместе пойдём?
Несколько одноклассников посмотрели то на Юсукэ, то на меня с недоумением, будто не могли найти между нами ничего общего. Я правда плохо переношу такие моменты. Оценивающие взгляды заставили меня почувствовать себя ещё более не «в своей тарелке».
— Прости… я пас.
Я уткнулся лицом в сумку, прижатую к животу. На мою почти отталкивающую реакцию Юсукэ на миг растерялся, но тут же расплылся в своей привычной широкой улыбке.
— Окей. Тогда увидимся на районе.
И вернулся к одноклассникам.
Я в одиночку быстро вышел из кабинета. Раздевалка была сразу за лестницей. Я направился к шкафчикам первого класса «С», прижимая сумку к груди и опустив голову так низко, что подбородок почти врезался в неё. В таком положении ко мне никто не подходил. Это была моя базовая стойка, выработанная привычкой избегать лишнего внимания.
Пока я шёл по коридору, на полу мне попался клочок бумаги. Я наклонился и поднял его. Родители всегда так делают, поэтому мы с сестрой тоже естественно начали повторять за ними. На съёмочных площадках, кажется, это обычное дело. Я уже собирался, как всегда, выбросить бумажку, но в первый день ещё не знал, где тут мусорки, поэтому пришлось сунуть её в карман сумки.
И вот тогда я почувствовал: на меня кто-то смотрит…?! Взгляд упирался в затылок. Но моя застенчивость началась не вчера, и я не собирался сразу реагировать на чужой взгляд. Я немного подождал, делая вид, что не замечаю, пока он исчезнет. Но взгляд никак не отлипал. Делать было нечего: осторожно водя глазами по сторонам, я медленно поднял лицо.
— Э… чего?!
Там стояла та самая девушка из святилища Фуда Тэндзин.
— Ой...
Она тоже меня заметила и тихо вскрикнула. В тот же миг, хотя мне нужно было всего лишь спокойно пройти, руки и ноги стали двигаться неестественно. От такого неожиданного поворота сердце, кровь, мозг и все клетки снова подняли шум. Не зная, что делать, я сделал бесстрастное лицо, притворился, будто не заметил её, и молча прошёл мимо. Затем достал кожаные туфли из шкафчика со своим именем.
— Эй?..
На этот раз её голос был явно громче. Сделать вид, что я не услышал, уже не получалось. Что? Неужели ей что-то нужно от меня?
Я робко повернул лицо в сторону. Ближе, чем я ожидал, было маленькое белое лицо на длинной тонкой шее. Кажется, таких длинных и густых ресниц я ещё не видел ни у одного человека.
Нет. Нет-нет! Чтобы такая красивая девушка имела ко мне какое-то дело, должна случиться какая-нибудь природная катастрофа.
Уж простите... Я сам не понял, перед кем извиняюсь, но несколько раз неловко кивнул, затем слегка отвернулся, чтобы переобуться.
— Нацумэ… Макото?
— Что?!
Я обернулся. Девушка скорее не спрашивала, а будто убеждала в этом саму себя.
— Ты… Нацумэ Макото…
Откуда она знает моё имя? Эта мысль на миг мелькнула в голове, но я сразу решил, что всё из-за таблички на шкафчике, и в тот момент даже спокойно это принял. Но следующий вопрос заставил меня вытаращить глаза.
— Может быть… ты Макоцу?
Макоцу. Прозвище, которое когда-то придумал Юсукэ и которое прижилось в начальной школе. В средней им пользовался только Юсукэ, и почти никто другой не должен был его знать. Откуда она знает это имя?..
Не выдержав, я широко раскрытыми глазами посмотрел на девушку. Она задержала дыхание и с серьёзным лицом ждала моего ответа. Моё молчание само сказало ей: да, это правильно.
— Правда? Правда-правда?!
Сама спросила, но будто всё равно не могла поверить. Девушка шагнула ко мне и повторила вопрос.
— У… угу.
По её умоляющему лицу пробежало едва заметное облегчение. Пока я ничего не понимал и только растерянно стоял, она забегала большими глазами и заговорила чуть быстрее, будто проверяя это для самой себя.
— Я увидела твоё имя в списке классов и подумала: а вдруг… вдруг это ты. Поэтому ждала тебя здесь.
То есть она ждала меня? И вообще, почему она стоит так близко? Сладкий аромат, который я узнал только этим утром, стал сильнее и совсем сбивал с толку.
— Но я думала, что такого просто не может быть…
Чего не может быть? Я совсем не понимал, к чему она ведёт.
— Значит… я встретила Макоцу…
Я пытался не пропустить ни слова, но всё равно ничего не понимал. Её тихий шёпот звучал так, будто она смаковала каждое слово; лицо стало хрупким, почти печальным. Я не знал, что делать, мне было беспокойно, хотелось сбежать отсюда, и я продолжал отводить взгляд.
Не зная о моём смятении, девушка пристально смотрела на меня. От этого взгляда я ещё ниже опустил голову. Это было состязание в терпении, которое я не мог выиграть. Через время, показавшееся то ли вечностью, то ли мгновением, я сдался и как можно медленнее встретился с ней глазами.
...!
Её круглые карие глаза сияли так ярко, что это казалось неправдой. Я и не знал… внутри зрачков у девушек кружатся белые лепестки. Я ещё в святилище подумал: эта девушка похожа на лепесток сакуры.
— Макоцу.
— Да!
Она тихо вдохнула и выпалила на одном дыхании:
— Я так давно хотела встретиться с тобой…!
В тот же миг уши вспыхнули жаром. Сердце сжалось так, будто его кто-то крепко сдавил. Девушка сказала мне такое впервые в жизни.
— Э… э-э?!
Я явно растерялся, не понимая, что происходит. И поэтому, когда издалека раздался чей-то голос:
— Аки!
А она ответила: «Сейчас иду!» — я в душе почувствовал облегчение. Если бы она продолжила смотреть на меня такими прямыми глазами, со мной случилось бы что-нибудь непоправимое.
…Её зовут Аки.
— Прости, мне пора.
Девушка чуть подалась ко мне и продолжила тихо, так, чтобы слышал только я.
— До встречи.
— У… угу.
Она уже собиралась пойти на позвавший её голос, но вдруг остановилась и снова наклонилась ближе, будто раскрывала самый сокровенный секрет. От нахлынувшего запаха мысли отключились, и я вообще перестал что-либо соображать.
— Знаешь… тогда, в святилище, я попросила, чтобы мне удалось встретиться с Нацумэ Макото.
Тогда… то есть в Фуда Тэндзин?
— Удивительно. Желание сбылось.
— Я тоже…
— Что?..
— А!
Я только тогда понял, что мои слова можно было понять двояко: то ли «я тоже удивлён», то ли «я тоже хотел встретиться снова». В голове стало пусто.
— Нет, я не это… Я тоже помолился, чтобы твоё желание исполнилось… вот что я имел в виду…
— Э…!
Её голос явно стал на тон выше, и я понял, что в итоге сказал ещё более смущающую правду.
— А-а-а…
Но девушка приняла и моё смятение, улыбнулась.
— …Спасибо.
Помахав рукой, она побежала вглубь школы.
***
Хаяма Аки. Первый год, класс «B», номер 17 в списке. Староста класса. Узнать это было несложно. Лёжа в ванне, я уже в который раз за день — после возвращения домой я давно сбился со счёта — прокручивал в голове всё случившееся.
Почему она знала моё прозвище? Почему так пристально на меня смотрела? Что значит «хотела встретиться»? После такого же захочется подумать, что это судьба!
Чем больше я пережёвывал эти мысли, тем слаще и мучительнее они становились. Чтобы охладить шумящий мозг, я задержал дыхание и ушёл под воду с головой. Закрыл глаза и оставался так, пока хватало воздуха.
— Х-а-а-а!
Через некоторое время я не выдержал, извернулся в ванне и громко заорал.
— Эй, что это было? Страшно вообще-то.
Из-за приоткрытой двери раздался звонкий голос.
— …Юмэ, не подглядывай в ванную.
— Я не подглядываю. У меня глаза закрыты.
У моей десятилетней сестрёнки Юмэ с детства язык был подвешен куда лучше, чем мне.
— Я просто подумала, что лучше тебе сказать.
— Что сказать?
— Ю пришёл.
— Что?
— Он играет. А ещё знаешь! Если смотреть ток-шоу так, будто сам в нём участвуешь, можно многому научиться. Ю так сказал.
Юмэ мечтала стать айдолом и была полна стремления к росту в такой степени, что трудно было поверить, будто она моя сестра. Каждый день она неустанно набиралась навыков будущей артистки. А я, с какого-то момента начавший бояться такого усилия, невольно желал, чтобы Юмэ навсегда осталась такой.
Когда Юмэ уже собиралась закрыть дверь, я поспешно окликнул её:
— А, Юмэ… спасибо.
Юмэ довольно хихикнула и вернулась в гостиную. Я быстро вылез из ванны и направился туда. Юсукэ сидел перед телевизором и мелко двигал пальцами по контроллеру.
— Йо.
— Угу.
Мы разговаривали через его спину, пока он следил глазами за экраном. Обычные будни нашего дома, совсем как всегда.
— Тирасидзуси есть, будешь?
— Уже съел… Твоя мама, как всегда, готовит круто.
— Они оба сегодня поздно вернутся.
— Понятно.
После этого я какое-то время сидел на диване позади и смотрел, как Юсукэ играет. Дождавшись паузы между игровыми эпизодами, когда разговор сам собой оборвался, я сел слева от Юсукэ и начал таким тоном, будто ничего особенного не случилось:
— Сегодня… ну… извини.
— М-м?
Как я и думал, Юсукэ ответил рассеянно, непонятно то ли понял, то ли нет, и больше ничего не спросил. Вот таким Юсукэ я всегда хотел научиться быть.
Я тоже ничего больше не сказал. В спортивном костюме рядом со мной сидел тот самый Юсукэ, которого я хорошо знал с детства. И после всего одного дня старшей школы я был уже не ребёнком, но ещё и не взрослым, чтобы подробно рассказывать обо всех переменах в своих чувствах.
И всё же день выдался до смешного беспокойным. Нелюбимая церемония поступления, встреча с Хаямой Аки в Фуда Тэндзин, чувство неловкости в классе, её слова: «Я так давно хотела встретиться с тобой».
Не надо торопиться… Казалось, тепло Юсукэ, доносившееся справа, говорило мне именно это. Старшая школа длится три года. Сегодня был всего лишь первый день. Завтра я снова войду в тот класс, Хаяма Аки сказала «до встречи», и всё это можно пока отложить.
Наше с Юсукэ обычное игровое время, ничем не отличавшееся от прежнего, само собой успокоило меня и вернуло в нормальное состояние.
2
Казалось бы, это была судьбоносная встреча, к которой нас, сами того не желая, привели боги святилища Фуда Тэндзин… Но вот в чём дело. С церемонии поступления прошло два месяца и десять дней. А я всё это время жил в каком-то мутном беспокойстве.
Разве она не сказала: «Я так давно хотела встретиться с тобой»? Разве не назвала меня многозначительно «Макоцу»? И всё-таки… разве это не странно?
Июнь уже почти перевалил за середину, но с тех пор Аки ни разу со мной не заговорила. Пусть мы и учились в разных классах, мы всё равно были на одном потоке. Голос из соседнего кабинета: «Встать», «Поклон», её короткие разговоры с одноклассниками в коридоре — пока я находился в школе, я чувствовал присутствие Аки каждый день, каждый час, каждую минуту…
Нет, после такого разговора иначе и быть не могло. Не думать о ней было просто невозможно. Даже когда я не собирался смотреть, взгляд сам искал Аки. Даже когда я не собирался слушать, где бы я ни находился, почему-то только её голос слышался отчётливо.
С каждым днём я, в одностороннем порядке, узнавал об Аки всё больше. Что каждый день она сама готовит себе обед. Что иногда ездит в школу на велосипеде, а иногда возвращается домой на автобусе. Что с виду кажется гуманитарием, но на самом деле сильна в физике и химии. Что пишет ровным, чуть уходящим вверх, удивительно строгим почерком.
Аки, староста класса, была со всеми одинаково добра, всегда мягка и до невозможности чиста и правильна. Но иногда, когда, казалось, никто её не видит, на лице у неё появлялось одинокое выражение, будто она что-то сдерживает. В сочетании с тонкой фигурой это придавало ей хрупкость: словно она в любой миг может тихо исчезнуть.
— Хаяма, ну она реально милая, да?
— Как по мне, она скорее главная школьная красавица из тех, про кого говорят «холодная красота».
С самого начала школы все парни, разумеется, заинтересовались Аки. И каждый раз, невольно подслушивая такие разговоры, я думал: нет, не то. Хаяма Аки не милая. Она прекрасная. Как лепесток сакуры. Поэтому… Наверное, именно потому, что она напоминала лепестки сакуры, с которыми у меня были сложные отношения, с Аки мне было трудно.
Когда Аки шла по коридору, все вокруг провожали её взглядом так, будто перед ними было нечто безусловно прекрасное. И чем больше я узнавал об Аки, тем сильнее её правильность, чистота и хрупкость казались мне чем-то, к чему нельзя подойти.
Что вообще было в день церемонии поступления? Если меня это так волновало, достаточно было просто спросить. Вот только… Хотя я лучше всех чувствовал присутствие Аки, стоило возникнуть ситуации, где мы могли бы остаться вдвоём, я первым незаметно уходил и сбегал.
Сегодня точно. Я сколько угодно твердил себе это, но смелости встретить это самое «сегодня» у меня не находилось.
Если не считать Аки, школьная жизнь в целом шла нормально. Одноклассники, которые в первый день буквально подавили меня своей энергией, с каждым днём всё теснее сближались. Сейчас в них ещё немного оставалась свежесть новых знакомых, но атмосфера уже была такая, будто они учились вместе несколько лет.
Правда, если приглядеться, не все держались на расстоянии «лучших друзей». Были шумные ребята, были и компании, предпочитавшие тишину. Даже если среди них затесался кто-то вроде меня, особого внимания на него не обращали, и от этого мне было не так уж неуютно.
Есть теория, что в старшей школе одиночке легче выжить, чем в начальной или средней. Может, одноклассники постепенно взрослеют. Даже если я проводил перемены в классе один, никто не подходил ко мне с добрыми расспросами, но и никто не дразнил. Меня просто оставляли в покое, и это было по-настоящему удобно.
Классный руководитель Окамура оказался куда более «настоящим учителем», чем выглядел. Раз или два в неделю он как бы случайно проходил мимо меня в глубине нового корпуса, у лестницы в подвал, где я в одиночестве ел свой обед, и неизменно бросал:
— Аппетитно выглядит.
В один июньский день после уроков я, член кружка «идущих домой», как обычно направился к велосипедной стоянке, краем глаза поглядывая на спортивную площадку. На площадке тренировалась секция лёгкой атлетики. Из-за непрерывных дождей земля ещё была размокшей, но возможность впервые за несколько дней как следует побегать, похоже, перевешивала любые неудобства. Голоса ребят звучали ярче обычного.
— Ещё три круга!
— Есть!
Именно в индивидуальном виде спорта что-то особенно хорошо видно. Впереди группы почти из двадцати бегунов на длинные дистанции, весь в поту, но радостнее всех, бежал Юсукэ, уже в первом году привлекавший к себе внимание.
Сегодня я должен был зайти в соседний супермаркет, купить продукты и приготовить ужин. Если задержусь, придётся брать оставшиеся вялые овощи. Мне совсем нельзя было торчать здесь… но ноги сами остановились.
Как же ярко. И солнце, которое в просвет между дождями светило так, будто наверстывало упущенное, и гибкие тела ребят, мокрые от пота, и Юсукэ, морщивший лицо от тяжёлого дыхания. Будто смотря на какое-то драгоценное произведение искусства, я забыл о времени и, не отрываясь, следил за тренировкой, пока Юсукэ первым не добежал до финиша.
— …А-а!
Вдруг поле в моём зрении резко качнулось вверх-вниз, и из меня вырвался глупый звук. Кто-то неожиданно подбил мне колени сзади. От этого совершенно непредвиденного удара мой и без того не слишком заметный центр тяжести поднял белый флаг. Я замахал руками, качнулся вперёд-назад и кое-как восстановил равновесие.
Кто вообще в старшей школе занимается такими детскими штуками? Я обернулся, внутренне уже раздражаясь, но увидел совсем не того, кого ожидал, и снова издал нелепый звук.
— Фуа… Хаяма!
— Чего так громко...
— А, прости.
— Эхе-хе. Испугался?
Её смех, такой чистый, будто звенел маленький колокольчик, я слышал рядом впервые за долгое время. Лицо Аки спустя два месяца и десять дней снова оказалось куда ближе, чем предусматривала моя внутренняя норма, и от смущения я мог только метать взгляд по сторонам.
— Макоцу, у тебя сегодня кружок?
— Что?
Она спросила так естественно, что я растерялся. Я не то чтобы скрывал, что никуда не хожу после уроков, но признаться в этом Аки почему-то казалось ужасно «не крутым».
— Сегодня нет?
— А, ну… э-э…
— …М?
— Кружка… наверное, нет.
— Понятно.
Аки встала рядом, сцепила руки за спиной и стала смотреть на площадку. Пальцы у неё то слегка переплетались, то расходились. Обычный жест, ничего особенного, но стоило мне заметить маленький ноготь на мизинце, окрашенный в бледно-розовый, как стало неловко, и я поспешно отвёл взгляд, чтобы никто не понял, куда я смотрел.
От неё доносился запах слаще, чем я запомнил, и это только усиливало напряжение. Затаив дыхание, я украдкой посмотрел в её сторону. Под чёлкой, легко колыхавшейся на ветру, Аки чуть прищурила карие глаза.
Один заметный второгодка из баскетбольной секции как-то назвал Аки «крутой красавицей». Она могла без страха высказать мнение учителю, могла издалека тихо улыбаться шумящим одноклассникам, и в ней действительно была взрослая атмосфера, совсем не похожая на ту, что бывает в пятнадцать лет. Но я часто видел, как она весело смеётся вместе с ребятами из класса, так что просто тихоней её назвать было нельзя. Наверное, она из тех людей, чьи поступки не слишком зависят от настроения или сиюминутных эмоций. Разговорчивой она тоже не была. Если это называют «крутостью», значит, Аки и правда была крутой.
Но мне казалось, что её живые карие глаза, обведённые тёмными ресницами, говорят куда больше любых слов других девушек. То, что они выражали, менялось не по минутам, а по секундам. Нерешительность, интерес, скуку, удовольствие, а иногда лицо человека, который даже среди всех остаётся один. Если наблюдать за глазами Аки, казалось, можно увидеть всё. Иногда в них появлялась такая глубокая печаль, будто в ней спрессовались десятки лет. Я никогда не проверял свои догадки, поэтому не мог быть уверен, прав ли.
— Тогда…
Через небольшую паузу взгляд Аки поплыл по небу. Наверное, сейчас она прятала и ожидание, и тревогу в чуть озорном взгляде исподлобья.
— Немного… составишь мне компанию?
— А… да.
Аки улыбнулась и, не оборачиваясь, пошла вперёд. Я поспешно последовал за ней. По её подсказке мы на велосипедах приехали туда, где я не был со дня церемонии поступления, — в святилище Фуда Тэндзин.
Я подумал, что она собирается помолиться, но Аки оставила велосипед и сразу пошла вглубь территории, к скамейке. Я долго колебался, потом сел у самого левого края, рядом с ней, но с предельной осторожностью, чтобы случайно её не задеть.
В начальной школе я ничего особенного не чувствовал, даже если оставался с девочкой вдвоём. Но где-то с тех пор, как в средней школе форма чётко разделила мальчиков и девочек, рядом с «девушками» я начал нервничать. Я совершенно не понимал, о чём они думают, боялся, что любое моё слово окажется не к месту, не хотел ошибиться и потому стал избегать таких ситуаций.
Хаа… С Аки вдвоём я нервничал сильнее, чем с кем бы то ни было. Хотелось сбежать. И в то же время было противоположное желание — ещё немного побыть внутри этого напряжения. А если посмотреть на Аки, она была в своём обычном состоянии: будто глядела куда-то далеко и одновременно ни на что не смотрела.
Наконец Аки заговорила:
— Скажи… ты веришь в судьбу?
— В с-судьбу?!
Вопрос был таким внезапным, что голос сорвался.
— Я не верю. Каждый день случается что-то хорошее и плохое, я то расстраиваюсь, то стараюсь снова, и мне не хочется, чтобы всё это закрывали одним словом — «судьба».
Что она хочет сказать? Я незаметно попытался понять по её лицу, но Аки смотрела прямо перед собой и почти не двигалась. Поэтому из её обычно красноречивых глаз я не мог вычитать ни одной подсказки.
— Но… мы ведь правда встретились, да? Мы с тобой.
— …Э-э?
— Я думала, такого не бывает. Поэтому удивилась.
Как и раньше, я плохо понимал, к чему ведёт Аки. Помню, будто когда-то видел по телевизору: если разница в IQ больше десяти, людям трудно нормально разговаривать.
Мы с Хаямой просто слишком разного уровня… Мы сидели рядом, но я всё равно тревожился: отражаюсь ли я вообще в глазах Аки?
— Даже сейчас наполовину кажется, что это сон.
— …Мне тоже.
Я и так не мог поддержать разговор, а тут ещё будто меня поймали на том, что эти два месяца и десять дней я слишком много думал о ней и ходил как во сне. Мне вдруг стало стыдно.
— Макоцу, а тебе что рассказывали?
— М? Рассказывали… о чём?
— Про рисунок, например.
— Рисунок?
— Про меня… например?
— Э-э… про тебя?
Стоп. Мне вообще что-то рассказывали? Я окончательно запутался, и от неуверенности мой голос становился всё тише. Из-за моего совсем не попадающего в цель ответа Аки, кажется, потеряла терпение и повернулась ко мне. Её голос прозвучал чуть ниже обычного, и по нему можно было понять, насколько это для неё важно.
— Тебе ведь… рассказывали?
— Э-э, ну…
Я изо всех сил нажал в голове кнопку поиска, пытаясь найти хоть что-то, пусть даже отдалённо похожее. Но в итоге мог только опустить взгляд и медленно покачать головой.
— Вообще ничего…?
Я ещё крепче зажмурился и кивнул.
— Не может быть…! Но ведь Нацумэ Макото должен был нарисовать для меня рисунок.
— Я? Когда?
Мне нужна была хоть какая-то ниточка, и я, широко раскрыв глаза, отчаянно вцепился в её слова. Аки слегка нахмурилась и прикусила губу.
— Кто тебе это сказал? …Ю, что ли?
Но для Аки мои слова, кажется, лишь подтвердили сомнение.
— Кто такой Ю…
Она начала было спрашивать, но затем посмотрела на меня так, будто это был последний решающий вопрос.
— Макоцу… ты ведь в художественном кружке?
Её взгляд был слишком прямым, чтобы от него отвернуться. Чистый, хрупкий, сильный и прекрасный, как сакура. Я не выдержал, опустил голову, плотно сжал губы и молча чуть покачал головой.
Мой ответ явно потряс Аки. С выражением, которое можно было принять и за печаль, и за одиночество, и за разочарование, она какое-то время сидела ошеломлённая. Зрачки у неё мелко двигались вверх, вниз и в стороны, так что я почти не сомневался: внутри Аки одновременно разворачивалось множество мыслей. Она долго молча думала.
Наконец Аки подняла взгляд и медленно опустила голову.
— Прости… Я, кажется, обозналась.
После этого Аки снова замолчала и опустила лицо с таким мучительным выражением, что смотреть было тяжело. Уголки бровей у неё совсем поползли вниз, она часто моргала, будто изо всех сил пыталась вернуть себе спокойствие.
Такое лицо Аки я несколько раз видел в школе, когда рядом, казалось, никого не было. Лицо человека, который прячет настоящие чувства и терпит в одиночку. Наверное, ей не хотелось показывать его другим. Поэтому я тоже молчал и старался не смотреть на неё.
Обозналась.
Когда мы молчали, в голове всплывали только её последние слова, хотя думать о них не хотелось. Улыбка Аки, впервые за два месяца и десять дней обращённая ко мне, на самом деле была обращена не ко мне. Она просто приняла меня за другого. От мысли, как глупо я радовался, стало невыносимо тоскливо.
«С кем ты меня перепутала?!», «Что значит — нарисовать рисунок?», «Почему ты так расстроилась?» — спросить хотелось очень многое.
Но если я начну лезть с бестактными вопросами, Аки, наверное, разочаруется ещё сильнее. Поэтому я просто сидел рядом на скамейке, сжимаясь всем телом, уже влажным от пота.
— Прости.
Не знаю, сколько прошло времени. Когда уже начинались сумерки, Аки, всё ещё глядя вниз, тихо прошептала хрипловатым голосом:
— Да нет… ничего. Я всё объясню.
Слова очень в духе Аки, у которой было сильное чувство ответственности. И вскоре она начала рассказывать историю, которая ушла куда-то совсем в сторону от всего, что я мог себе представить.
— До школы мне несколько раз приходилось из-за семейных обстоятельств жить без родителей, одной, в Ниигате, в доме отца. Мне было грустно расставаться с ними, но если бы я сказала об этом вслух, они бы только расстроились.
Перед глазами возникла маленькая Аки, которая прячет одиночество и пытается беззаботно улыбаться. Наверное, с самого детства она вот так скрывала настоящие чувства, чтобы никого не заставлять волноваться. И сейчас тоже. Она старалась говорить светло, даже улыбалась, чтобы я не заметил, какой удар получила из-за этой ошибки.
— В доме в Ниигате жили дедушка с бабушкой и ещё моя прабабушка, бабуля Хару. Я очень её любила. Разница в семьдесят лет нам совсем не мешала быть, ну… подругами. И вот бабуля Хару, когда мы оставались вдвоём, повторяла это снова и снова. Что я однажды обязательно встречу Нацумэ Макото. И этот человек нарисует для меня рисунок…
— …Рисунок?
— Непонятно, да? Тогда я тоже совсем не понимала. Просила: «Дай ещё хоть какую-нибудь подсказку», но она только повторяла одно и то же, как заученную фразу, и больше ничего не рассказывала… Сейчас я думаю, может, бабуля Хару и сама ничего больше не знала. Но на следующий день после того, как я тайком плакала под одеялом, она, наверное, замечала. И будто утешая, снова и снова говорила: «Однажды ты обязательно встретишь Нацумэ Макото. Макоцу нарисует для тебя рисунок. Поэтому всё будет хорошо. Всё будет хорошо».
Аки продолжила, будто сама пробовала эти слова на вкус.
— Сначала я и верила, и не верила. Но бабуля Хару повторяла это так серьёзно и так часто, что я постепенно начала думать: кто же такой Нацумэ Макото, где он живёт, какой рисунок он нарисует… И мне стало хотеться когда-нибудь с ним встретиться.
Сначала мне показалось неожиданным, что Аки, уже в таком возрасте, всё ещё верит туманным словам своей пожилой прабабушки, которые она слышала в детстве. Но чем дальше я слушал, тем сильнее в голове появлялась мысль: может, Аки не столько верит в эту невероятную историю, сколько хочет в неё верить. У меня нет ни наблюдательности, ни внимательности настоящего детектива, так что я не мог быть уверен, прав ли.
— Я всё время искала. Ждала дня, когда мы встретимся.
Аки продолжала говорить светлым голосом до самого конца.
— В кружках, в средней школе, везде, куда я приходила и где были списки имён, я обязательно проверяла. Иногда искала в соцсетях. Поэтому в день церемонии поступления я посмотрела списки всех классов. И нашла имя в классе «С». Я так удивилась. Подумала: «Неужели? Неужели я наконец встретила его? Я встретила?»
Эта нарочито театральная интонация, наоборот, показывала глубину её падения, и я ненавидел собственную беспомощность: мог только молча слушать.
— В день церемонии я так разволновалась, что смогла поговорить совсем немного. Потом всё искала возможность спокойно поговорить с тобой вдвоём. Несколько раз приходила к твоему классу во время обеда, но никак не могла тебя поймать. …Я и представить не могла, что это может быть человек с тем же именем и фамилией.
Голос Аки постепенно становился всё тише, а последние слова прозвучали почти как шёпот себе под нос. Опущенные ресницы отбрасывали на её щёки мягкую тень. Я и не заметил, когда солнце стало клониться ниже. В просвет между ливнями сезона дождей ненадолго показавшийся вечерний пейзаж был удивительно красив.
В конце концов Аки, словно переключаясь, тихо кивнула, снова «включила обычную школьную Аки» и улыбнулась, будто выпрямившись внутри.
— И тогда, и сегодня я тебя втянула в это… Правда, прости.
От её извинения мне стало откровенно больно. Если она скажет это так, будто ничего особенного не случилось, мне показалось, что всё время от церемонии поступления до этого дня, которое для меня было событием всей жизни, просто исчезнет.
— Н-не извиняйся так.
Я поспешно возразил, хотя сам понимал, что звучит это натянуто.
— Я вообще в порядке. Благодаря ошибке я смог зайти в святилище, ну, то есть… не помолился, наверное. Но зато прогулялся, немного подвигался… закат красивый. Не каждый день такой хороший вечер после уроков!
Аки улыбнулась растерянно. Неловкую паузу, возникшую между нами, заполнила мелодия «Наш город Тёфу», зазвучавшая из городского громкоговорителя и сообщавшая о пяти часах.
— …Тогда я пойду.
Когда мелодия закончилась, я поднялся со скамейки. Я успел отойти на несколько шагов, когда услышал за спиной тихий голос Аки. Она будто уговаривала саму себя.
— Ничего я не могу… Говорю, что не верю в судьбу, а всё равно думала: вдруг…
Да что это. Что это вообще такое. Почему мне нельзя было надеяться, что это и правда «судьбоносная встреча»? От этой фразы Аки у меня в груди заболело так, будто кто-то ударил молотом прямо в сердце. Не выдержав, я обернулся — и увидел её профиль, готовый вот-вот расплакаться. Аки сидела на скамейке одна, и её тонкая фигура казалась ещё более хрупкой, словно могла исчезнуть, напоминая лепесток сакуры перед тем, как он сорвётся с ветки. Мне показалось, что рядом с пятнадцатилетней Аки сидит маленькая Аки, обнимает колени и сдерживает слёзы.
— Слушай!
От моего неожиданно резкого голоса Аки вздрогнула и подняла лицо.
— Прости… я неприятно сказала…
Не слушая, я продолжил.
— Во втором классе средней школы у меня кое-что случилось в кружке, и я ушёл. Поэтому сейчас никуда не хожу. …Но, может, попробую художественный кружок. Рисовать я люблю.
Я сам не понимал, почему вдруг сказал такое.
— …Правда?
Но когда я увидел, как Аки посмотрела на меня почти с мольбой, хотя мои слова были всего лишь внезапной мыслью, отступать стало невозможно.
— Угу. …Если получится хороший рисунок, покажу тебе.
Мне показалось, что напряжённые губы Аки совсем немного смягчились. Сказав только это, я побежал к велосипеду и, оставив Аки одну, на полной скорости помчался домой.
***
О покупках я начисто забыл, поэтому на ужин мы с Юмэ ели замороженную пиццу.
— Начнём с того, что пиццу я обожаю. Вау, пицца, я так рада! Братик, спасибо!
— Ага…
Почему я вообще это сказал?
— Но знаешь, айдолам, кажется, можно есть пиццу только три раза в год. Что делать, я с сегодняшним днём уже третий раз съела.
— Понятно…
Интересно, сколько человек в художественном кружке нашей школы?.. Хорошо бы не слишком много.
— Но я не откажусь ни от мечты стать айдолом, ни от пиццы!
— Да, думаю, так и надо.
Я слушал Юмэ вполуха, а голова была целиком забита разговором в Фуда Тэндзин. Перед глазами никак не исчезало лицо Аки, с которым она, услышав, что я вступлю в художественный кружок, спросила: «…Правда?» Какими бы ни были обстоятельства Аки, в итоге с самого дня церемонии поступления я думал о ней, думал и никак не мог перестать. Красивая, умная, популярная — человек, явно родившийся под особенной звездой. Она всегда легко улыбалась, была добра ко всем, ответственна и старалась изо всех сил.
— Братик… ты снова будешь рисовать?
— Э-э?! Откуда?
— Ты же только что доставал вещи из шкафа. Там грохотало, я заглянула. Раньше ты часто рисовал, а потом совсем перестал. …Что-то случилось?
Вот поэтому старые дома и неудобны. Стены тонкие, никакой личной жизни. После того как я на велосипеде долетел домой из Фуда Тэндзин, я сразу пошёл в свою комнату. Немного помедлив, я вытащил из шкафа набор художественных принадлежностей, который засунул в самый дальний угол два года назад, когда ушёл из кружка. Мой бывший «напарник», с которым я когда-то проводил почти каждый день, оказался у меня в руках с таким ощущением, будто никакого пробела и не было.
Поняв, что обозналась, Аки получила сильный удар, но думала не о себе, а о моих чувствах, поэтому нарочно говорила бодрым голосом. Я не хотел больше смотреть на расстроенную Аки. И, честно говоря, мне было тяжело, что она снова и снова извиняется за какую-то ошибку.
Но больше всего мне невыносимо не нравилось, что передо мной Аки заставляет себя улыбаться. Когда я думал, что это из-за меня она сделала такое лицо, собственное бессилие становилось жалким. Поэтому я и ляпнул… что вступлю в художественный кружок.
— Юмэ, только не говори Ю, что я снова собираюсь рисовать.
Юмэ не знала, что произошло два года назад, когда я ушёл из художественного кружка.
— Почему? Почему-почему?
— Просто! …Я всё, спасибо за ужин!
Сколько ни крути в голове, сказанных слов уже не заберёшь. Я решился.
3
С каждым новым сезоном воздух становился всё жарче. Но в кабинете рисования на первом этаже старого корпуса, куда почти не заглядывало солнце, всегда держалась прохлада.
После вступления в кружок я стал проводить обеденные перемены в кабинете рисования, который заодно служил нам клубной комнатой. Я пришёл в художественный кружок без всякой предварительной информации и с довольно серьёзной решимостью, но всё оказалось до смешного спокойно. Как выяснилось, несколько лет назад в школе появился кружок манги, и с тех пор, к печали художественного кружка, его состав стабильно держался на нуле. То есть кроме меня участников не было. Кружок из одного человека. А раз не было ни старшеклассников, с которыми пришлось бы как-то общаться, ни совместных работ с другими участниками, почти все мои тревоги тут же исчезли.
К тому же куратором, который в своё время умолял директора не закрывать кружок и добился для него необычного статуса «временно приостановленного», случайно оказался наш классный руководитель Окамура.
— Нацумэ, ты хороший парень. Спасибо тебе, правда, ради меня постарался!
Похоже, он сильно всё перепутал. Но если подумать, что «художественный кружок из одного человека» разрешили существовать только благодаря усилиям Окамуры, хотя по правилам участников должно быть не меньше трёх, благодарить должен был я.
— Это вам спасибо, Окамура-сэнсэй.
Именно я был ему признателен. В отличие от лестницы в подвал, здесь я мог есть обед за нормальным столом и на нормальном стуле, не оглядываясь на чужие взгляды, и сколько угодно рисовать то, что хотел. С тех пор как я вступил в кружок, почти каждый день в обед и после уроков я запирался в кабинете рисования и продолжал работать.
— Если художественный кружок будет жить, большего мне и не надо!
Окамура говорил это совершенно уверенно и как куратор придерживался политики невмешательства: в кабинет рисования он почти не заглядывал.
Юмэ, как и обещала, продолжала хранить молчание перед Юсукэ, но маме, похоже, всё рассказала мгновенно. Я говорю «похоже», потому что сам с мамой об этом ещё ни разу напрямую не разговаривал и на самом деле не знаю, знает она о моём вступлении в кружок или нет. Но если судить по тому, что она иногда готовит мне не просто бэнто с персонажами, а целые «арт-бэнто», скорее всего, знает и просто ничего не спрашивает. «Бэнто Ван Гог» с подсолнухом из омлета и «бэнто Кусама Яёи» из обработанной красно-белой камабоко были стабильно, надёжно, безотказно раздражающими. В такие минуты я от всей души радовался, что ем один и никто этого не видит.
Аки я иногда замечал в школе. Нет. Почти каждый день, в любое время, я сам невольно искал её взглядом. Её красивый кроль на уроке физкультуры. То, как она в учительской принимала у преподавателя целую стопку тетрадей после какой-то просьбы. Звонкий, как колокольчик, смех, который доносился даже тогда, когда её самой не было видно. И печальное выражение, которое она иногда показывала в случайные мгновения.
Раньше я по собственной прихоти считал глаза Аки красноречивыми, но за ними была ещё какая-то глубина, которую я не мог прочитать. Даже страница в соцсети, на которую я подписался, делая вид, будто всё вышло само собой, почти не обновлялась.
О чём она думает? Почему у неё бывает такое лицо? Почему она так хотела встретиться с «Нацумэ Макото»? Я хочу узнать об Аки больше…
Но, конечно, это оставалось только мыслью. У меня не было ни повода заговорить с ней, ни причины написать ей личное сообщение, и дальше этого дело не двигалось.
***
Летние каникулы закончились, наступил сентябрь, но жара всё ещё не отпускала. Старый кабинет рисования, выходивший окнами на север, был заставлен несколькими гипсовыми фигурами, которые всё ждали своего часа, а ещё оставленными неизвестно кем масляными и акварельными работами. Там царил беспорядок. И всё же даже лёгкий затхлый запах делал это место для меня удивительно уютным.
Сегодня, закончив обедать в одиночестве, я использовал короткое время до начала послеобеденных уроков, чтобы немного поработать над незаконченной картиной. В качестве темы я выбрал тренировку легкоатлетического кружка, которую когда-то видел.
Каждый день я продолжал рисовать не потому, что меня подгонял шумный куратор или доставали старшие. Я просто хотел закончить хотя бы одну картину, которой смог бы быть доволен. То ли из-за двухлетнего перерыва, то ли из-за нехватки таланта, я никак не мог перенести на холст то, что видел в голове, и уже три месяца бился с одной и той же работой.
Решив передохнуть, я отодвинул назад тяжёлый старый деревянный стул, встал, размял затёкшие шею и плечи и открыл окно.
— …А.
За окном кабинета рисования, в заднем дворике школы, окружённом клумбами, Аки одна с таким счастливым видом ела обед, что встретившись с ней глазами, застыл на месте.
— Э…
Она тоже замерла с палочками у губ и уставилась на меня, распахнув свои и без того большие глаза ещё шире.
— …Приятного аппетита.
С трудом выдавив это, я тихо закрыл окно. Но я даже не успел отвернуться, как окно снова открыли снаружи. Аки с неподдельным любопытством заглянула в кабинет рисования.
— …Можно?
Не дожидаясь моего ответа, она, в школьной юбке, перелезла через окно и вошла в кабинет. На миг мелькнула белизна кожи выше колена, и я поспешно отвёл взгляд. Но остаточный образ уже носился в голове, и я заметно потерял спокойствие.
— Здесь прохладно.
— А… угу.
— То место мне нравится: там и тень от дерева, и клумбы рядом. Но в это время года всё-таки жарковато.
— А… угу.
Вблизи, впервые примерно за три месяца, она казалась ещё ослепительнее, чем отпечаталась у меня в памяти. Тонкие руки, чуть влажные от пота и видневшиеся из рукавов летней формы, светились такой прозрачностью, что смотреть прямо было почти нельзя.
Аки с интересом огляделась, подошла к столу, который я занял, села рядом и раскрыла коробку с обедом. По сведениям, которые я когда-то раздобыл, Аки каждый день готовила себе обед сама. Мне стало любопытно, что именно она приносит, и я невольно заглянул. Неожиданно внутри оказался простой обед, плотно набитый коричневатыми гарнирами.
Она и такие вот идеально правильные обеды готовит…! В отличие от моей вечно воодушевлённой мамы, Аки, конечно, понимала, как всё должно быть.
Похоже, она истолковала мой пристальный взгляд на бэнто совсем иначе. Смущённо прикрыла рукой плотно уложенные коричневые квадратики и сказала:
— Такое па… отец любит.
Она готовит не только себе, но и отцу. Слишком уж хорошая дочь. Я не знал, как на это отреагировать, но хотел хоть как-то передать «здорово». Поэтому подошёл к раковине в глубине кабинета, налил воды в лишний стакан, который принёс с собой, и протянул ей.
— Если хочешь. …Правда, вода из-под крана.
— …Спасибо.
Я немного отодвинул мольберт подальше от Аки и снова принялся за работу. Без расстояния рядом с ней было просто невозможно находиться.
Аки некоторое время молча смотрела, но, поняв, что не мешает, между кусочками обеда неторопливо заговорила:
— Ну как, художественный кружок поживает?
— …Понемногу. А, я пока не нарисовал ничего такого, что можно было бы показать тебе. Прости.
— Ты помнишь?
— А, ну… я же обещал. И потом, пусть даже из-за ошибки, всё равно, как говорится, случайная встреча тоже связь из прошлых жизней…
— Что это вообще?
Убирая пустую коробку, Аки тихо и весело рассмеялась.
— Интересно, почему так.
— М-м… что именно?
— Мы давно не разговаривали, а ощущения такого нет.
— А… угу.
Честно говоря, у меня такого ощущения совсем не было. Я был забит напряжением под завязку. Но, чтобы она не заметила, как я радуюсь, изо всех сил притворялся спокойным.
— На летних каникулах куда-нибудь ездил? На фейерверки, например?
— Хм… особо никуда. …Тебе нравятся фейерверки?
— Нравятся? Да… нравятся. В детстве я каждое лето ездила в гости к прабабушке.
Я сразу понял, что она говорит о бабуле Хару, о которой уже рассказывала.
— Я всегда ждала, как мы с бабулей Хару будем смотреть фейерверки у моста Тёсэй. Мой покойный прадедушка был пиротехником.
— Пиротехником?..
— Угу. Мастером, который делает фейерверки и запускает их.
— Понятно…
— Когда начинался фейерверк, бабуля Хару всегда говорила одно и то же: «Свет надежды, сияющий в ночном небе. Твоё имя, Аки, взяли от фейерверков».
Аки, будто говоря сама с собой, подошла к доске и немного уходящими вверх, аккуратными чертами написала иероглиф своего имени: «煌». Свет надежды, сияющий в ночном небе.
Кто-то когда-то сказал: без надежды человек не может жить. Имя определяет суть. Аки, которая и в классе, и на школьном дворе всегда освещала людей вокруг, была именно таким «светом надежды».
— Для меня это слишком хорошее имя…!
— Э?..
— Но бабуля Хару повторяла снова и снова: «Поэтому, как бы тяжело ни было, посмотришь на фейерверк и снова наберёшься сил. Всё будет хорошо, всё обязательно будет хорошо». И в тот день тоже… в день, когда она дала мне рисунок, она крепко-крепко держала меня за руку и повторила это раз десять. Нет, наверное, раз двадцать.
— В тот день?
— В день, когда умерла мама.
Голос у неё не изменился, но мне показалось, что спина чуть напряглась. Так внезапно открылась причина, по которой Аки каждый день готовила обед ещё и для отца. Я мог только молча слушать.
— Я плакала, а она вдруг дала мне старый рисунок и сказала: «Это твой рисунок». Там ночное небо, фейерверк, река и мост. Представляешь, ещё даже поминки не прошли. И она снова и снова, как заклинание, говорила: «Даже если больно и тяжело, давай сиять, как фейерверк, и жить изо всех сил. Всё хорошо. У тебя есть этот рисунок и Макоцу. Однажды ты встретишь Нацумэ Макото. Он нарисует для тебя рисунок. Поэтому не бойся и улыбайся». Странно звучит, да? Но с того дня фейерверки и этот рисунок стали моим оберегом.
Оберег… Значит, вот почему. От слов Аки во мне словно начали сходиться разрозненные части. Я всё время не понимал, почему такая умная Аки верит в ничем не подкреплённые, нелогичные слова прабабушки.
Мне почудилось, будто я вижу маленькую Аки в чёрном платье, сидящую в катафалке. И её прабабушку, которая, пытаясь заглушить её тревогу, снова и снова повторяет: «Всё хорошо», и протягивает ей один рисунок. Моя прежняя догадка, что Аки, возможно, не столько верит рассказу прабабушки, сколько хочет в него верить, похоже, была не так уж далека от истины.
Перед лицом глубокой, огромной печали из-за смерти матери маленькая Аки больше всего хотела поверить, а во встрече с Нацумэ Макото хотела получить подтверждение именно словам прабабушки:
«Даже если случится что-то тяжёлое, всё будет хорошо, поэтому можешь спокойно улыбаться».
Когда я это понял, в груди отозвалась тупая боль. Если бы я был настоящим Нацумэ Макото… смог бы я успокоить Аки? Но, к сожалению, всё оказалось ошибкой, и я ничего не мог сделать. От собственной беспомощности становилось горько.
— Прости. Такой тяжёлый разговор… я тебя загрузила, да?
На лице Аки появилась привычная улыбка, но в ней проступила печаль. Её обычная привычка — не становиться для другого человека обузой.
— А…
Что нужно говорить в такие моменты? На самом деле я хотел сказать ей всё. Как в Фуда Тэндзин, увидев её перед церемонией поступления, я думал, что один такой тревожный пришёл молиться перед школой, и как сильно обрадовался, когда она сказала: «Мы одинаковые». Как, выйдя из класса, где так и не смог ни с кем нормально поговорить, я встретил её у шкафчиков, и слова такой красивой девушки: «Я хотела встретиться с тобой», спасли меня. Как для меня, которого и в старшей школе, казалось, ждут всё те же мрачные дни, само существование Аки стало светом надежды. Я правда хотел сказать всё это, но в самые важные минуты слова у меня никогда не находились.
В этот момент прозвенел предупредительный звонок, и Аки быстро собрала вещи, собираясь идти к двери.
— Нет, совсем не в тягость! …Я просто… просто подумал… что это очень хорошее имя…
Я бросил ей в спину те жалкие слова, которые смог наскрести.
— Ты его вполне заслуживаешь… По-моему, тебе это имя очень подходит.
Опустив взгляд к носкам своих туфель, я выжал из себя только это. По звуку я понял, что Аки, уже положившая руку на дверь, остановилась и обернулась. Мне было страшно увидеть, какое у неё лицо, и я не мог поднять голову.
— …Спасибо.
Через мгновение до меня донёсся тихий голос. Я робко поднял к Аки только глаза и увидел, что она мягко, едва заметно улыбается.
До чего же она красивая. За эти несколько месяцев я всё время искал её в поле зрения, но такое выражение видел впервые.
— …Угу.
Аки слегка помахала рукой и первой вышла из кабинета рисования. Её мягкая, тихая улыбка, которую Аки показала впервые, была словно сакура. И одного этого было более чем достаточно, чтобы завтра я снова взял в руки кисть.
4
Вторая весна с тех пор, как я поступил в старшую школу, наступила удивительно быстро. Форма, которая сначала висела на мне мешком, разве что немного лучше села по фигуре. Никаких больших перемен не произошло. Класс остался «С», классный руководитель тоже перешёл с нами, с Аки я снова не попал в один класс, зато с Юсукэ, как и прежде, оказался вместе. С несколькими одноклассниками я уже мог переброситься парой слов, но между нами сохранялась удобная дистанция: не такая близкая, чтобы специально встречаться после уроков или на выходных.
Если и было что-то достойное упоминания, то разве что я стал неплохо разбираться во всех Нацумэ Макото по стране. После того разговора в кабинете рисования в сентябре прошлого года Аки изредка стала писать мне сообщения. Каждый раз, когда в списках или в интернете ей попадалось имя «Нацумэ Макото», она присылала мне весточку. И каждый раз, видя уведомление, я чувствовал, как сердце сжимается: «Вот он, наконец-то настоящий!»
А потом читал продолжение: «Нашла! Но опять не тот», — и каждый раз с облегчением выдыхал.
«Жаль. Но когда-нибудь ты его обязательно найдёшь», — отвечал я, и при этом ничего не мог поделать со сложным чувством: если настоящий Нацумэ Макото действительно найдётся, эта наша переписка закончится.
Я хотел увидеть улыбку Аки. И в то же время во мне вполне отчётливо жило уродливое желание: только бы он не нашёлся. Мне хотелось увидеть тот самый рисунок фейерверка, который Аки получила от бабули Хару, но первым написать ей я так и не решался. Всё, что я мог, — это рисовать.
После уроков я молча садился перед холстом. Где-то с зимних каникул Юсукэ стал проводить время рядом: переодевался в форму легкоатлетического кружка, делал растяжку. Я так и не рассказал ему сам, что вступил в художественный кружок, но, похоже, он узнал об этом через учителя Окамуру. И однажды вдруг заявил: «До раздевалки легкоатлетов слишком далеко», — а потом, не дожидаясь моего ответа, начал использовать кабинет рисования вместо раздевалки.
Он задерживался меньше чем на десять минут, только чтобы переодеться, но иногда неторопливо заглядывал на мой холст и, набив рот булочкой вместо перекуса, бормотал:
— Хорошо.
По его тону было совершенно непонятно, говорит он о булочке или о картине. Больше он обычно ничего не добавлял. Именно такая доброта Юсукэ — без лишних слов, но всё равно понятная — наверное, и была причиной, почему его любили и парни, и девушки. Я всё чаще думал об этом.
Юсукэ с детства не менялся. Когда я бросил художественный кружок в средней школе, он был таким же. Ничего не спрашивал, просто молча оставался рядом.
Три года назад, едва став учеником средней школы, я без колебаний вступил в художественный кружок. Рисовать я любил с детства, а когда на собрании узнал, что там можно будет писать не на альбомной бумаге, а на настоящем холсте, то места себе не находил от радости.
Занятия начались. Когда мы с одноклассниками впервые попробовали масляные краски и стали показывать друг другу работы, я растерялся от нового, странного чувства, которое вдруг шевельнулось глубоко внутри.
Может быть… среди ребят моего года я рисую лучше многих? Мне было радостно. Физкультура, учёба, видеоигры — за что бы я ни брался, я всегда был неуклюжим и ничем не выделялся. И вдруг нашёл первое место, где мог быть хоть кем-то.
Я с головой ушёл в рисование. Я и раньше был человеком, который плохо говорит и не умеет как следует объяснять то, что думает, поэтому молча стоять у мольберта оказалось куда легче. Я ходил в кабинет рисования каждый день, когда было время, даже если занятий кружка не было. Масло, акварель — неважно. Лишь бы рисовать.
Всё вложенное тепло сразу проступало на картине. Каждый раз, когда я ставил законченную работу на полку, по обрывкам слов ребят я чувствовал: меня признают. Этого было более чем достаточно, чтобы увлечься ещё сильнее. Не прошло и полугода, как в кружке на меня уже стали смотреть с уважением. До тех пор моим местом по умолчанию всегда был самый низ школьной иерархии, так что я, понятное дело, зазнался.
Это случилось в апреле второго года средней школы. В рамках занятий кружка каждый должен был сделать работу на тему сакуры. Я выбрал акварель: хотел нарисовать небо, видимое сквозь цветущие ветви со стороны ствола. С самого начала, по реакции куратора и старших, я понял, что на этот раз картина получается особенно удачной. И потому потерял чувство меры.
В кружке было пятнадцать человек всех трёх годов. Я подумал: если нарисовать на стене ветви сакуры так, чтобы они соединяли наши работы, кабинет рисования можно превратить в школьную аллею сакур. Мне казалось, это невероятно изящная и блестящая идея.
Если попросить Сато, который рисовал сакуру в драматичном, почти манговом стиле, добавить ещё немного ветвей, между работами появится контраст. Тяжёлая масляная картина старшеклассника Такэги тоже станет сильнее, если подчеркнуть впечатление от цветов: тогда аллея сакур получит настоящую мощь. Я хотел улучшить слабые места в работах всех ребят. Я ведь понимал, что и где надо поправить, значит, мог подсказать…
И всё это я сказал вслух. Перед всеми. У меня не было ни капли злого умысла. Я не хотел никого ранить и ни над кем не хотел посмеяться. Я просто хотел, чтобы мы вместе создали самую прекрасную аллею сакур в кабинете рисования. Но каждый раз, когда я вспоминаю ту звенящую тишину в кабинете, мне хочется исчезнуть с лица земли. Все, кто там был, одинаково тонули в горьком чувстве, которому некуда было деться.
— Знай своё место.
Перед тем как уйти из кабинета, где всё стало хуже некуда, старшеклассник Такэги произнёс это дрожащими губами, будто выплюнул. По его голосу и лицу было видно, как сильно я его ранил.
С того дня все в художественном кружке перестали со мной разговаривать. То, что я, как мне казалось, впервые в жизни обрёл, хрупко рассыпалось и исчезло. Позже, оставив заявление о выходе из кружка, я брёл домой с грудой вещей из кабинета рисования. Под осыпающимися лепестками сакуры мне было так стыдно, так больно быть самим собой, что я изо всех сил сдерживал слёзы. Я больше никогда не буду рисовать. Вернувшись домой, я убрал все принадлежности в самый дальний угол шкафа. С того дня сакура стала для меня чем-то тяжёлым.
***
За окном кабинета рисования, как и три года назад, кружились лепестки сакуры. Сегодня, как обычно, после уроков я проводил время здесь. Уже месяц я работал над одной пейзажной картиной — видом святилища Фуда Тэндзин в вечерних сумерках.
Если бы в тот день Аки не рассказала мне тайну рисунка фейерверка… если бы меня не звали Нацумэ Макото… я бы больше никогда не взял в руки кисть. Но старания не прошли даром: картина была почти закончена. Наконец-то она становилась такой, что её не стыдно показать другому человеку.
Я потерял счёт времени, погрузившись в последние штрихи, и даже не заметил, как солнце село, а за окном начало темнеть. Поэтому, когда я почувствовал чьё-то присутствие, обернулся и увидел Аки, то удивился так, что у меня перехватило дыхание.
— …А! Что?
Я не понял, когда она успела войти. Аки сидела на стуле позади меня, обхватив колени, и неподвижно смотрела в одну точку, словно о чём-то глубоко задумалась.
После прошлого сентября она, кажется, сменила место для обеда, но иногда всё же забегала сюда в большую перемену. Однако после уроков в это время она ни разу не приходила, поэтому я совсем растерялся. Стараясь спрятать мгновенно поднявшееся волнение, я окликнул её:
— …Хаяма?
Но Аки будто не слышала моего голоса. Она ещё сильнее сжалась на стуле, опустила лицо и замолчала. Меня тревожило её выражение — похожее на то, будто она сдерживает слёзы. Но я не понимал, что делать в такой ситуации, и, сидя к ней спиной, молча продолжил рисовать.
Не знаю, сколько прошло времени. За моей спиной прозвучал такой тихий голос, что я едва его расслышал.
— …Интересно, кто всё-таки нарисовал наш фейерверк. Если бы это был ты, Макоцу… было бы хорошо.
Я многое замечаю слишком поздно, но сейчас даже я понял: лучше не оборачиваться. Её тонкий голос напоминал лепесток сакуры, который осыпается в тёмной ночи так, что никто его не видит.
— Такой старый рисунок… конечно, это не мог быть ты, Макоцу.
После этого кабинет рисования снова погрузился в молчание. Старый вентилятор в старом корпусе школы гудел, и от этого тишина казалась ещё глубже. Почти затаив дыхание, я продолжал доводить картину до конца.
Наконец вечернее солнце полностью скрылось, и подступившая ночь медленно заполнила комнату. Я поставил на законченной картине подпись «Нацумэ Макото» и отложил кисть. Это была моя первая подпись со средней школы, но, несмотря на три года перерыва, в правом нижнем углу картины она выглядела на удивление уверенно. Мне даже показалось, что она подталкивает меня в спину.
Собравшись с духом, я развернулся к Аки всем телом, не вставая со стула.
— …Тебе не пора домой?
Голос у меня был немного напряжённый, но вопрос прозвучал спокойно. Свет уличного фонаря за окном мягко освещал опущенную щёку Аки, а на второй щеке лежала тень. Она сидела, вся сжавшись, и, избегая моего взгляда, ответила хрипловатым голосом:
— Каждый год в этот день я возвращаюсь поздно.
— Э…?
— …Потому что отцу, наверное, тяжело видеть моё лицо.
Я не понял, что это значит, и нахмурился, но Аки продолжила ровным голосом, в котором почти не чувствовалось эмоций.
— Сегодня годовщина смерти мамы. …Может быть, из-за того, что она родила меня.
— Да не может такого быть…!
Я невольно вскочил.
— Угу. Ни отец, ни родственники, никто так не думает. Но… только сегодня, даже если никто ничего не говорит, я сама всё равно думаю. После родов маме всё время было плохо. Наверное, она родила меня через силу. И когда я думаю, что заставила её пойти на такое… мне кажется: а имела ли я вообще право родиться?
Она говорила спокойно, но губы у неё кривились, будто она что-то сдерживала. Аки пряталась от света фонаря, сутулила плечи и упрямо не поднимала глаз.
— …А…
В голове заметались десятки мыслей. Я хотел сказать ей хоть одно слово, но у меня не было слов, подходящих для такого момента. Жалко и стыдно, но я мог только стоять как столб, открывать рот и снова закрывать его.
— …Иногда мне хочется просто исчезнуть. Не умереть!! Совсем не это. Вообще другое. Просто… быть собой становится так невыносимо, что ли. Бывают моменты, когда хочется исчезнуть без следа…
Она поднялась со стула, подошла к окну и, глядя в стекло, за которым из-за света фонаря не было видно ни одной звезды, выдавила из себя:
— В такие дни, как сегодня… мне хочется… увидеть фейерверк.
Её маленькие плечи мелко дрожали. Спрятав лицо за эти тонкие плечи, Аки глухо и отчаянно сдерживала плач. Её бледная шея казалась белым светом, который осыпается в темноту и не позволяет ни коснуться себя, ни приблизиться.
Я машинально протянул руку к её спине, но остановил её прежде, чем коснулся. Медленно сжал пальцы, опустил руку вдоль тела и крепко сжал кулак.
Так мы пробыли ещё какое-то время.
— Может, кабинет рисования свободен?
Внезапный голос ученицы из глубины коридора заставил плечи Аки вздрогнуть. Судя по звукам, несколько учеников шли в сторону кабинета. Я не выдержал: стараясь не шуметь, быстро подошёл к двери и тихо повернул замок.
Я не хотел, чтобы кто-нибудь увидел Аки, которая плакала здесь одна.
— А? Заперто.
Ученики ещё немного пытались открыть дверь, но вскоре, видимо, сдались. Их голоса и шаги постепенно удалились. Пока шаги не исчезли совсем, мы с Аки оба затаили дыхание и старались не подать ни малейшего признака присутствия.
Потом кабинет рисования снова погрузился в тишину. Я всё ещё стоял у входа и практически прятался у двери. И почти в тот же миг, когда я посмотрел в сторону окна, Аки, сжавшаяся там у стекла, медленно обернулась и уставилась на меня влажными глазами.
— …Спасибо.
Я не хотел, чтобы она благодарила меня. Я просто хотел убрать из её печали хотя бы крошечную часть. Рот открылся раньше, чем я успел подумать.
— Я… думал, что больше никогда не буду иметь права рисовать. Что у меня нет такого права. Я ранил людей из-за рисунков. Само рисование стало страшным. Тяжёлым. Но благодаря тебе, Хаяма, я снова вот так рисую. Я смог подумать, что, может быть, мне всё-таки можно. У меня появилась надежда…!
Мне было некогда стесняться её взгляда или думать, что я вообще несу и с чего вдруг говорю такие громкие вещи. Слова высыпались одно за другим.
— И я всё время думал… Хаяма, ты всегда среди всех сияешь. Будто избранный человек. Умная, спортивная, красивая, ослепительная, добрая, яркая. Для меня ты всегда была фейерверком, который светится своим единственным, неповторимым цветом…!
Свет надежды, сияющий в ночном небе. Как и говорило её имя, Аки в моих глазах всегда сияла, словно фейерверк. Слова о том, что человек не может жить без надежды, наверняка были самой настоящей правдой.
— Я правда рад, что ты есть, Хаяма. Поэтому… ну… спасибо, что родилась…!
Мне показалось, что её глаза снова увлажнились. И, несмотря на всю тяжесть момента, сердце у меня дрогнуло. Лоб тут же залило жаром, а сердце забилось так быстро, будто колотилось о рёбра.
Запаниковав, я выпалил первое, что пришло в голову:
— В следующий раз… я нарисую фейерверк.
Нацумэ Макото, с которым Аки мечтала встретиться, — не я. Макоцу, которому бабуля Хару доверила правнучку, к сожалению, тоже не я. Рисунок фейерверка, нарисованный мной, человеком, за которого её ошибочно приняли, не будет иметь никакого смысла. Я понимал это лучше всех. Но это не было причиной отказываться от единственного, что я мог сделать для человека передо мной. Для той, кто иногда хочет исчезнуть, я нарисую свет надежды, который не исчезает.
— А потом… когда-нибудь посмотрим фейерверк вместе.
Аки несколько мгновений смотрела растерянно, но потом чуть расслабила губы и едва заметно кивнула. Это была та самая мягкая, тихая улыбка, которую я уже видел однажды. Улыбка, похожая на сакуру.
Как же красиво.
— Обещаешь?
— Угу… обещаю.
Только теперь мне стало невыносимо неловко. Словно сбегая с места, я взял принадлежности и поспешил к раковине. Кисти и палитру я промывал водой дольше обычного, потом поставил их сушиться в хорошо проветриваемом месте. Тюбики с красками тоже тщательно закрыл один за другим, а в конце глубоко вдохнул и вернулся к Аки.
Она молча смотрела на мою только что законченную картину так пристально, будто хотела просверлить в ней дыру. Интересно, поняла ли она, что на картине был тот самый вечерний вид Фуда Тэндзин, который мы однажды разглядывали вместе?
Мне стало неловко. Я нарочно громко взял сумку и встал между Аки и картиной, словно закрывая её собой.
— Уже поздно. Пойдём домой.
— Угу…
— Что-то случилось?
— …Эта подпись.
— Что с подписью?
Аки какое-то время колебалась, будто раздумывала, но потом медленно покачала головой.
— Нет, ничего.
Я взялся за дверь и, закрывая её, заметил, что Аки снова посмотрела на мою картину. Это меня зацепило, но вскоре я забыл об этом из-за волнения: впервые за долгое время мы шли домой рядом.
На стоянке мы забрали велосипеды. Словно сговорившись, ни один из нас не сел в седло. Мы вдвоём катили велосипеды по вечерней дороге от школы.
— Завтра по математике короткая проверочная, да? Не хочу.
— Такэути, третьегодка, говорят, собирается идти на выборы председателя.
Мы говорили о пустяках, и мне хотелось, чтобы это время длилось хоть немного дольше, поэтому я нарочно шёл мелкими шагами. Аки всё это время шла тем же шагом.
Мы расстались неподалёку от Фуда Тэндзин. Под лунным светом я, привстав на педалях, начал подниматься по склону с сакурами возле Дзиндайдзи. Белые лепестки, колышущиеся в ночном ветре, по-прежнему были правильными, чистыми и хрупкими. Они напоминали человека, который только что шёл рядом со мной, и были бесконечно прекрасны. Но почему сегодня мне не было от этого не по себе?
Лепестки падали так мягко, что я почти мог ошибиться и подумать: этот мир, где кружится сакура, позволяет находиться в нём даже такому, как я. Я думал, что снова начал рисовать ради Аки. Но это было не так. Благодаря Аки я снова смог рисовать. Спустя три года я смог подумать: может быть, мне можно рисовать то, что я хочу. Весна, которую я до сих пор не любил, вдруг начала обрастать новым чувством. Сколько бы я ни городил оправданий, в конце концов всё сводилось к одному: меня невыносимо занимала эта прекрасная сакура.
С одним твёрдым решением я поспешил домой, словно соревнуясь с лепестками, которые всё гнались и гнались за мной.