Реабилитация

Часть первая.

Мои размышления прервал звук шагов. Относительно той тишины, которая доходила до моих ушей, обвивая их, если представить то как животное, своим густым мехом, эти тихие в любой другой ситуации шлепки босых ног по дощенному полу был будто громом среди ясного неба. Я обернулся к проему, в котором должна была бы быть дверь, но толи в силу бедности, толи вкупе с этим фактором культуры или технического развития - ее там не было. Ребенок. Ее кошачьи ушки ловили каждый звук в, как казалось мне, царившей тишине: наверное, биение моего сердца и дыхание - ничто не могло скрыться от этих двух темных заостренных пиков на ее голове. Глаза этого незрелого дитя отливались янтарной краской, производя бурение - были направлены на меня: с читаемой по выражению глаз тревогой и, какой может выдать в малом возрасте ребенок, серьезностью взгляда по сужению зрачков. - Она явно была непослушным и крайне подозрительным ребенком, ведь пошла, видимо, не только против завета предков, кои вряд-ли выказали бы столь щедрую доброту, как предоставить мне, взрослому мужчине в рассвете... пожалуй о последнем в течении не столь ранрих событий лучше умолчу; так вот, сомнительно, что этого малыша могли подпустить сюда и на выстрел пушечного ядра, так и сама она выказывала ощутимую нелюбовь - и то было бы мягко сказано - она, как мне кажется, переступила еще и через себя в угоду любопытству, как многие мальчишки в ее возрасте, вероятно, с отвращением препарируют жуков и ящеров.

Я улыбнулся, дабы показать ей свою доброжелательность и проявить благие намерения. Она смотрела на меня, не спуская пристального взгляда, так, словно я оказался ее врагом. Было бы совершенно скверно, окажись моя внешность схожей на ту, кто мог причинить этим людям зло. Хотя дело может оказаться чуть менее прозаичным, чем индивидуальная месть; возможность национализма в этих людях растет с вероятностью засилья в этом мире пестрости разнообразия, незваного этими людьми плюрализма в отношении рас. И действительно, если ассимиляция невозможна, то жизненное пространство необходимо добиваться войной и геноцидом, для полезности и рабством - так до тех пор, пока не восторжествует один вид или пока два и более не займут разные ниши. Если данные жители мира пошли по самому благоприятному сценарию, то мне это сулит тем - будь у моего вида здесь представительство, - что я нарушил территориальную зону кошачьих.

- Ты... Ты же человек ? - Обратилась ко мне это милое, но вместе с тем и опасное создание, эта кошечка, чем и выбила меня из процесса размышления. Я посмотрел на нее пристально - до сего отведя невольно взгляд от столь едкого ее взора. Обдумав лучшие фразы, не заостряя внимание на том, что я ее понимаю, я сошелся на кивке.

Она, видимо, убедившись окончательно в чем-то, извинилась и ушла, оставив меня в бурном размышлении и переживании. Однако не прошло и пяти минут, как я истратил все свои силы и заснул - удобства, которых я был лишен, не в полном объеме, но вернулись. Боюсь, я непоправим настолько, насколько и долг мой вырос в это мгновение. До того, как последнии мысли смогли прозвучать в моем обмягшем разуме, тьма, что должна была быть сном, заволокла все пространство, не оставляя ни образу, ни слову и малого места.

Часть вторая.

Было темно, когда я очнулся от сна. Конечно, освещения быть тут не могло, с учетом общего благосостояния данного селения, но всепоглощающая чернота вместе с звенящей тишиной были для городского жителя несколько тревожны. И обычного, всепостоянного собачьего лая, который отзывался в каждом уголке моего необъятного мира с и без причины, здесь я не встретил. Несколько встревоженный, я встал. Доска под моими ногами скрипнула - несмотря на отсутствие нормального питания в течении нескольких дней, мое тело было сформированно и достаточно тяжело, будучи имея рост в два метра без двадцати сантиметров. Поэтому, в отличии от того милого котенка, я и на часть доли не смел быть бесшумным в этой обстановке, как могла она. Но никто не проснулся. Подойдя к ставням, верно забыв о недавней хвори, из-за коей мое тело не покинул чуть дух, по памяти, я открыл их, чтобы хоть какой-то свет смог пробраться в помещение, сгущенная тьма чья затрудняла дыхание. Меня обдул колящий ветер, после чего холодные тона нашли путь в помещение, ложась на стены и пол; я вздохнул полной грудью; мрак тут же развеялся и вместе с ним глушь: пение насекомых, как можно назвать эти писки, сопровождающие меня на протяжении всех снов - не слишком низкие и громкие, чтобы вызывать раздражение, но отчетливые - они напоминали птичье щебетание, которое вызывало ностальгию по дому. В этом проеме мне открылся взор на далекие холмы, над которыми столь величественно и безразлично возвышался небосвод. Где-то там горели миллионы звезд, а вместе с ними, может, и чьи-то внеземные умы. Забавно было осознавать себя тем, кто сейчас находится на одном таком мире чужим.Оставшуюся ночь я слушал звуки этого столь похожего на мой мира, между тем ни о чем не думая. Когда же на небе появилась первая заря и звуки ночи сменились утренним уединением, на мое плече кто-то положил свою руку; я был намерен обернуться, чтобы увидеть его, однако передумал - было спокойно, мне это помогло, и не было смысла прерывать гармонию. Я поблагодарил. Через некоторое время этот кто-то удалился: я не обратил внимание на поднявшийся шум в этом уютном домике, не заметил и теплую атмосферу, разгоняющую весь холод, что царил не столько из-за открытых ставней, сколько из-за молчания, что давило на все в непосредственной близости ко мне. Вскоре дом опустел, хозяева отправились, похоже, на работы, а гомон, недавно поднявшийся из-за пробуждения селян, стих так же внезапно, как и зазвучал. И только тихие шажки нерешительной особы составляли компанию биению моего сердца и уже легкому дыханию, сравнительно выздоровевшиз легких.В комнату вошел тот самый застенчивый наблюдатель, что около 7-8 угловых градусов солнечного движения на небе, то есть, пару десятков минут обдумывал свой визит, ходя вокруг да около - янтарно-глазое дитя, к которому у меня исчезла всякая тревога, да и вообще предвзятость после некоторого озарения, навестившего меня с утра.Я повернулся, проявив на своем лице непринужденную улыбку - я действительно был рад ей.- Привет - грубым, от чего сам удивился, голосом произнес я. Прочистив горло, я повторил свое приветствие, но куда более мягко - ... спасибо, что пришла.Она немного покраснела, видимо, не часто получая благодарность от странных и случайно заплутавших гостей. Попытавшись спрятать смущение, она взглянула мне в глаза; не помню, как они выглядят, но, вероятно, ее это зрелище возбудило - я так и видел сияние зрачков от лицезрение совершенно нового, отличного и непохожего на то, что до сих пор она видела. Тут она улыбнулась ослепительной улыбкой.- Сэр... эм, господин странник, вы себя хорошо чувствуете ?Было мило слышать формальное обращение от этой маленькой девочки, но я, поддерживая серьезность на лице, дабы сохранить вид "загадочного странника" - пускай лишь для нее, - ответил:- Благодарю, все хорошо. Я неимоверно доволен и несказанно обязан вам, вы меня спасли.- Оу ! - Кажется, ей понравилось.- Хотите есть ?От этих слов я наконец ощутил голод, до сих пор сокрытый от меня за очередью чувств - который почти заставил вымолить еды.- Ха... да, это было бы прекрасно, будь сейчас я сыт.После этих слов она куда-то убежала, и видно, принесла заранее подготовленную миску с супом и хлебом. Несколько неловко обременять мне это хрупкое тело, но говоря это, я забываюсь: я и сам не сильнее ее сейчас. Несмотря на температуру принесенного блюда, которое уже успело остыть по моей вине, данный суп, состоявший из ингредиентов, в счет не беря мясо уже знакомого животного, до селе мне невиданных, был замечателен ! Я поел, и хотя хлеб был черствым, смог удовлетворить свои потребности и также больше - я счастлив, я чувствую себя в безопасности - мне казалось, я в раю.Окончив трапезу, я ощутил недостающие силы и пришел в некоторую норму. Эх, спасибо тебе, милый котенок. Будто прочитав мои мысли, а точнее из-за моего взгляда, что встретил ее и остановился, своеобразно вызывая прилив крови в маленьком тельце, она покраснела. Вскоре после трапезы все было убрано и мне принесли кружку с водой, которую я тут же выпил из-за возникшей жажды. В силу привычки потянувшись к корману, я не обнаружил ни сигарет, ни спичек - пусто в карманах, если отбросить и факт отсутствия моего костюма; на мне была рубашка и брюки. Вздохнув, - ничего не поделаешь - я отказался от этой бесполезной затеи, закурить, и решил посвятить себя иному, скажем, более полезному занятию - хотя это было несознательно, интуитивно. Поневоле я начал разговор, что продлился до вечера - тогда к приходу семьи мы успели сблизиться - я стал для нее, этого наивного ума, другом, как и она для меня. Мне было весело, и ничто не смело этот дух пошатнуть - я, наконец, полностью здоров.