Сладкие сны

Сколько она себя помнила, тьма всегда преследовала её. Она вилась вокруг чёрным туманом, сухими и мерзкими руками заманивая глубоко-глубоко в отвратительную, зловонную и холодную бездну. Тьма обволакивала её давно прогнившую душу, вытекала из ноздрей и рта густой чёрной жидкостью, заполняла собой глазные яблоки, нашёптывала ужасные вещи своим хриплым, мерзким и скрипучим голосом. И Соня слушала этот голос, она следовала за манившими её костлявыми руками. Ноги сами вели её к двери в родительскую спальню... Очнулась она около кровати своей спящей матери, сжимая в руках ржавую отвёртку. Голубые глаза её блеснули в ночной темноте злым блеском, тонкие губы исказили лицо безумной улыбкой, и она занесла руку для удара...

На белую стену спальни брызнула чёрная кровь.

.

.

.

Мерзкий писк будильника прорезался сквозь больное наслаждение, охватившее её тело в эту минуту, и она, поморщившись, перевернулась на другой бок, накрыв голову подушкой. Отключить будильник у неё, почему-то, мысли не возникло. Вместо этого в её голове возникла навязчивая идея о покупке топора. И где она его возмёт? Да и зачем..? Хотя, известно зачем — она жаждала крови. Крови своей собственной матери...

И в этот момент дверь в её комнату распахнулась, с громким стуком ударившись о стену, и с громким воплем в её комнату ворвалась мать.

— Почему ты до сих пор спишь?! Будильник звонит уже пятнадцать минут! Я не звала тебя, потому что думала, что ты встанешь сама! Но нет! Ты даже не слышишь его! Хорошо тебе было сидеть пол ночи в телефоне, да?! Клянусь, когда-нибудь я разобью его, мерзкая девчонка!

Не нужно быть гением, чтобы понять, что они снова поссорились с отцом. Возможно, он даже ударил её. Почему-то, вместо сочувствия и сожаления, Соня почувствовала странное удовлетворение и такую злобную радость, что ей самой стало страшно от себя. Она даже не двинулась, сильнее зажав уши, чтобы не слышать этих верещаний. Однако, вопли и крики скоро превратились в истерические рыдания, и женщина, замахнувшись, со всей силы ударила свою дочь грязной тряпкой для полов, которую всё это время держала в дрожащей руке, предварительно откинув в сторону подушку. Соня резко подорвалась с кровати, хватаясь ладонью за стремительно краснеющую щёку, бешенными глазами уставившись на мать, будто желая напасть на неё. С каких пор тряпки стали так больно бить?! Её будто хлыстом по щеке огрели!

На согнутых ногах, стараясь не делать резких движений, Соня обошла свою мать по кругу, про себя отмечая её потрёпанный вид и рассечённую бровь, и, пока та не ринулась за ней, чтобы поколотить, быстро выбежала из комнаты под её гневные вопли. Соня никогда так быстро не бегала, и даже не знала, что может так, но за какую-то долю секунды уже прижималась спиной к дубовой двери ванной, дрожащей рукой защёлкивая замок. Она медленно сползла на кафельный пол, закрыв лицо ладонями и хрипло рассмеявшись. То был истерический, злобный, безумный смех, от которого у сторонних наблюдателей кровь застыла бы в жилах.

***

Спустя полчаса Соня всё-таки вышла из ванной, приведя себя в относительный порядок. Насколько это, конечно, было возможно с её исхудавшим и болезненно бледным лицом. На кухне её ждала уже успокоившаяся мать, что виновато теребила пальцами фартук. Она раскрыла пересохшие губы и тихо, едва слышно, произнесла:

— Доченька...прости меня пожалуйста. Я-я дура, старая дура. Набросилась на тебя ни с того ни с сего...

Соня, незаметно закатив глаза, как можно спокойнее ответила ей, подойдя ближе к столу:

— Ну что ты, ма. Ты совсем не старая, не надо придумывать. Да и я не обижаюсь уже. Это ты меня прости, что сразу не послушалась.

Лицо женщины расцвело прямо на глазах, и, внезапно, пропали из виду рассечённая бровь, синяки под глазами и глубокие морщины на лбу. Она вдруг как-то помолодела и похорошела, а бледные губы её, обыкновенно выделенные ярко-красной помадой, растянулись в благодарной улыбке. Женщина внезапно набросилась на свою дочь, сжав её тоненькое тело в крепких объятиях, осыпая её лицо невесомыми поцелуями.

— Спасибо тебе, доченька, спасибо. Только ты одна осталась у меня...

Эта фраза, будто пощёчина, вернула её в реальность из приятного тепла таких родных материнских рук. Она могла означать только одно: они всё-таки решили развестись. Или отец умер, что было маловероятно, ведь ещё вчера он был жив... Выпутавшись из столь желанных и редких объятий, Соня бросила короткое «Завтракать не буду!» и быстро юркнула в свою комнату.

«Да как такое возможно?! Им что, совсем на меня плевать?! Неужели нельзя было подождать пока я это чёртово ЕГЭ сдам, или типа того?! Почему обязательно именно сейчас это делать?!» — с этими мыслями Соня бегала по комнате, натягивая на себя первые попавшиеся под руку вещи. Полностью одевшись, она вдруг поняла, что не знает, во что. За гневными рассуждениями она даже не смотрела на одежду, которую надела на себя. В классе её итак недолюбливают, если она ещё и разоденется как чучело, то издевательств точно будет не избежать... Поэтому Соня, стараясь игнорировать раздражающее тиканье часов, подошла к зеркалу, окинув себя оценивающим взглядом и удовлетворённо хмыкнув. Она была одета, как и всегда, просто и со вкусом: чёрная обтягивающая водолазка с высоким воротом и широкие джинсы на высокой посадке, тоже чёрного цвета. Зачесав пальцами короткие тёмно-русые волосы, она мысленно поблагодарила себя за то, что месяц назад всё-таки остригла свои волосы под мальчика. Ещё раз хмыкнув, она оттянула двумя пальцами всё ещё красную от удара тряпкой щёку, чтобы убедиться, что не спит, и на ходу подхватив валяющийся на полу рюкзак, быстро вышла в коридор. Накинув на худые плечи пуховик, она с трудом застегнула молнию, онатнагнулась, чтобы надеть ботинки, и крикнув «Я пошла, пока!» выбежала на лестничную клетку.

***

Когда все восемь уроков подошли к концу, и Соня, измученная и уставшая после тяжёлого дня, наконец-то дотащилась до станции метро, на улице уже совсем стемнело. Она в последнюю секунду проскачила в закрывающиеся двери вагона поезда, и с тихим блаженным стоном опустилась на единственное свободное сиденье. Только сейчас, когда переживания о не выученной домашке и возможность получить плохую оценку, наконец, остались позади, она смогла окуться в свои размышления о сегодняшнем сне. Этот сон снился ей далеко не впервые, однако только сегодня она заметила в нём странность. Почему стены в родительской спальне были белыми? Если Соня правильно помнила, там всегда были светло-зелёные обои с изображением каких-то цветов... Хотя она довольно давно не заходила в ту комнату, предпочитая обходить её стороной для душевного спокойствия. Возможно они просто сделали ремонт не сказав ей, или ещё что. Этот факт хотя бы можно было объяснить. Но кое-что объяснинению никак не поддавалось: волосы, выглядывающие из-под одеяла в момент убийства, были чёрными и длинными. Почему? Ведь мать, как и Соня, была обладательница коротких тёмно-русых волос, а отец вообще был рыжим...

.

.

.

Соня вдруг поймала себя на том, что она не едет в трясущимся вагоне метро, а лежит на своей собственной кровати в своей собственной комнате, тупо сверля глазами потолок. Господи, какое же это было блаженство, лежать на мягенькой подушечке и укрываться тёпленьким одеялком, не думая не о чём и обо всём одновременно... Однако это блаженство прервал внезапный шорох, раздавшийся с другой половины кровати, и Соня вдруг остро осознала, что она совсем не одна. Напрягшись, она быстро перевернулась на левый бок, и вдруг поняла, что больше не может двигаться: напротив, совсем рядом с ней, зеркаля её позу, лежал красивый юноша. Надо сказать, не просто красивый, а невероятный, абсолютно прекрасный юноша: острые черты лица, гладкая кожа, покрасневшие и припухшие, словно от долгого поцелуя, губы, от которых было трудно оторвать взгляд, нос с небольшой горбинкой, и красивые, большие глаза цвета морской волны. Тонкие чёрные брови были насмешливо приподняты, а взгляд был устремлён прямо на неё. Чёрные, густые, шелковистые волосы разметались по белой простыне, резко контрастируя с бледностью тела. Юноша лежал перед ней (только сейчас Соня это поняла) абсолютно нагим, если не считать чёрную полупрозрачную ткань, едва прикрывающую нижнюю часть его тела, красиво обрамляя мягкие изгибы. На его тонкой, почти девичьей, талии красовались следы от её пальцев, и Соня вдруг почувствовала укол вины от того, насколько ему, возможно, было больно, когда она сжимала его кожу. Почему-то она вдруг решила, что следы страсти, покрывающие его прекрасное тело, принадлежали именно ей и никому больше, и от этого вина сменилась странной гордостью, и она почувствовала, как нечто животное и голодное колыхнулось в её сердце.

— Нравится? — хриплым шёпотом проговорил юноша, приподнимаясь на локтях. — А мне нет. Ты чиста как белый лист.

С этими словами он приблизился к ней, забрасывая руку ей на плечо, и прижался губами к её оголённой шее, оставляя ярко красный след, а затем, усмехнувшись её тихому стону, поднялся выше и припал губами к её губам, завлекая в страстный и влажный поцелуй.

.

.

.

— Девушка! Девушка! Вы меня слышите?

Соня проснулась от того, что кто-то трясёт её за плечи, пытаясь добиться от неё ответной реакции. Губы всё ещё грели от поцелуя, а внизу живота закрутился приятный узел желания, заставляя её сжать бёдра вместе, стараясь добиться хоть какого-то трения. Однако тряска не прекращалась, и Соня всё-таки раскрыла глаза, уже собираясь сказать что-то нецензурное, но слова внезапно застряли в горле. Перед ней стоял он. Тот самый юноша из её сладкого сна...