Пролог

Посвящение:

Люблю тебя, Маша. Солнце в моих глазах, хотя такое и редкое.

                                             Пролог

Мама всегда говорила, что я особенный. Твердила, что таких нету нигде, что таких не родится больше никогда. Я этому, будучи ребёнком, верил. Она всегда, каждое утро, осыпала меня нежностью и любовью. Я болел прозопагнозией, но лицо мамы мне запомнилось навсегда. Только её улыбку мог различить в толпе размытой суеты.

Мы с мамой были одни после переселения со второй планеты. Папа остался там, до сих пор не присылая весточки о своём существовании. Мама нашла деньги, и мы стали жить в голубом старом домике на холме далеко от города. Несмотря на наличие огромного количества комнат, спали мы вместе в углу гостиной, греясь у камина.

Всё было замечательным. Каждый день проходил как сказка. На холме часто гулял прохладный ветер. Шелестела высокая трава у ржавых ворот. Небо всегда было ясным и голубым.

Но, мама заболела. Её кожа на руках начала чернеть, становится похожей на уголь, а кровяные сосуды приобрели сине-фиолетовый оттенок, ногти стали твёрдыми и похожими на когти.  Она часто кашляла кровью. Её знойно-рыжие уши больше не поднимались. Мама больше не улыбалась. Время шло, и её состояние ухудшалась. Мне приходилось, заматывая руки в полотенца, кормить её и умывать.

Выплат мы больше не получали. Еды не оставалось. В свободное время, пока мама спала, я закидывал шесть брёвнышек в огонь и убегал в город. Идти до него через поле занимало час. По пути зачастую встречал грибников или живописцев. И, как трусливая крыса, я поджимал уши и убегал от них, не слушая «Мальчик, ты что тут делаешь?». И приходя на площадь города, я доставал из сумки гитару, которую спёр у прохожего на вокзале. Лёгкой произвольной игрой я притягивал взгляды прохожих. Я не умел играть, но умел петь.

«Несчастья приходят, как дождь с утра,

Но мне не страшно, я живу, как всегда.

В ушах лишь свист ветра, в сердце пустота,

Засыпаю в тени, где нет тепла.

Жизнь, как комета, летит в тумане,

Но я не ищу своих страданий.

Мир вокруг – лишь фон для серых дней,

Пусть будет так, не-не страшно мне!»

Я знал много песен из вырезок журналов, которые обычно мы сжигали дома. И, раз в день выбегая, получала моя голова 100 медяков и два удара в плечо. На эти деньги я мог лишь купить дешёвой колбасы и пачку макарон.  Но, именно в этот день, копив сворованное, я решился зайти в аптеку.

Как до сих помню, пахло там спиртом и чем-то особенным, что мой нос ещё не знал. У деревянного прилавка стояла высокая тётя с рожками как у козы. Положив ладошки на край прилавка, подняв свои лисьи ушки и завиляв хвостом, я протянул:

-Тётенька, помогите, пожалуйста! У меня мама заболела! Ей так плохо!

Фармацевт легко насторожилась, от чего я захотел сразу удрать прочь. Я не знал, что она испытывает, я не знал каков её взгляд. Показателями был лишь голос и жесты.

-А что с ней? Можешь описать? Может кашель, или насморк?

-Тело покрылось чёрным цветом, осыпаясь как уголь! А вены стали сине-фиолетовыми! Она ходить не может, кашляет кровью.

В этот момент тётя замерла, а её рука потянулась к рту. Стояла она так пару секунд, прежде чем судорожно наклонится и погладить меня за ухо.

Я увидел капельку, упавшую на прилавок. Тётя плакала.

-Ты голой рукой дотрагивался до мамы?

Я покачал головой.

Тётя вздохнула с облегчением.

Меня давило чувство неопределимости. Что случилось с мамой? Чем она болела? – вопросы, которые метались в моей голове как бешенные, бились друг о друга.

-Тётя, что поможет моей маме? У меня есть 700 медяков, - уверенно спросил я, приподнявшись на цыпочки.

Фармацевт положила на прилавок визитку, которую я радостно забрал и ринулся прочь, так и не заплатив.

Всю дорогу домой, бродя по зелёной траве, я напевал под нос песенку из рекламы, которую крутили на площади на рекламных щитах. И только спустя какое-то время я решил взглянуть на визитку.

«Добро пожаловать в интернат у Робби! Контакты: ***********»

Я остановился у ворот нашего дома. Мои руки дрожали, сжимая эту карточку. Но это меня не остановило.

Раскрыв ворота, рванув в дом, я с трудом открыл входную двухметровую дверь. Пряная дымка окутала меня. Я любил тот запах тлеющих еловых палочек.

Тихо зайдя в гостиную, я присел на корточки и не больно ткнул маму в плечо брёвнышком. Тут же её плечо подобно песку рассыпалось.

Стиснув зубы, я сдёрнул с неё синее ватное одеяло. Мама была недвижна…

Её глаза въелись мне в душу как клоповник. Бывшие оранжевые глаза стали хрустально чёрными во всё глазное яблоко.

Мама умерла.

К странности, меня не взяла ярость, не взяла печаль. Я был спокоен?

Слёзы не накатывались на мои глаза. Мне не было горько в горле.

Затушив огонь в камине, я накрыл её тело одеялом снова. Забрав нашу фотографию с пола у матраса, я её смял и положил в карман заштопанных штанов.

Не закрыв ворота, я ушёл. Я оставил этот голубой домик на холме одним. Вместе с мамой. Я не планировал возвращаться.

Всю ночь я медленно добирался до того же города. Теперь пустота окружила меня.  Вороны громко каркали, а ветер свистел в ушах. Мой хвост подметал землю, превращая белую кисточку в чёрную.

Вспомнив про визитку интерната, я тут же её порвал и выкинул на асфальт.

Мне было 10 лет, когда я остался один жить на улице. Сев на ступеньку у входа какого-то важного здания, я поджал колени к груди. Мои уши поникли, а хвост обвился вокруг. Голод давил на желудок. Мышцы болели.

Ночные фонари горели тускло. Людей не было. Часы шли, а я спал как воробей на ветке.

Но тяжёлая мужская ладонь, прилёгшая на мою макушку, пробудила меня. Я поднял голову, зевнув и щурясь. Высокий дядя, большой дядя.

-Ей, малой, ты что тут забыл в такой час? – фыркнул мужчина, выпуская сигаретный пар из рта.

-Вам это так важно? – пробубнил я, вставая и подбирая гитару, - если мешаю, то я уйду.

Только собравшись уносить ноги, меня поймали за уши, больно сжав. Для лисьих оборотней это было больнее всего, чем дёрнуть за хвост.

-А ну-ка стоять, рыжий, - потушил сигарету мужчина, - ты ошиваешься у моего здания, поэтому я обязан знать, - осмотрев меня, тот засмеялся, покашливая, - Цыганёнок? Не похож. Потеряшка?

-Можно и так сказать, - покорно я сказал, убирая его руку со своих ушей.

На нём были кожаные грубые перчатки. Мурашки пробежали по всему моему телу от мысли, что меня могут убить или утащить куда-нибудь. Я не хочу такого.

-Что так-то? – отошёл он от меня, положив руки в карманы мундира.

На нём были погоны, большие сапоги. Ветер доносил до меня его запах. Бензин и бумага – вот чем за сегодня тот мог пропахнуть.

Перейдя с ноги на ногу, я прошептал:

-Мама у меня умерла, а отца нет.

Мужчина меня ещё раз потрепал за макушку, нежно пальцами прощупав основания моих ушей, прежде чем кашлянуть:

-Пойдёшь со мной? Ты миленький малый, способный. Глядишь, из тебя идеальный оперативник выйдет.

Оперативник? Способный? Незнакомец меня вот так подбирает?

Я невольно согласился.

И я не ошибся.

Мужчина представился мне как Джордан Тревл. А я ему как Рей. Просто Рей, ведь фамилии я своей так и не знал.

Имя его для меня стало как родное, мёдом на сердце. У него дома было тепло, красиво. Я всю жизнь прожил в маленьком домике на холме без мебели, без кухни, без ванной комнаты. Я был как дикарь в командирской квартире.

И вот, когда меня посадили за стол, я увидел впервые тарелку с картофельным пюре и парой колбасок в соусе. Это было несбыточной мечтой, которая в эту ночь сбылась. Всё в эту ночь изменилось.

Я не скрываю, что не пролил после этого ни одной слезы, что не звал маму по ночам. Только лишь чувство страха, пытавшее мой разум, приходило во сне. Снилось лицо мамы. Она улыбалась, звала меня. Я любил нынешнюю жизнь, но представлял её такой же, но с мамой. Меня убивал детский оптимизм. Как я мог жить с улыбкой раньше? Как я мог ещё смеяться, твердя, что это малое испытание, которое мы обязательно вместе пройдём. Антиматерия убила дорогого мне человека, перевернула мою жизнь. Но так, я нашёл новую семью…