Пролог

Пролог

Последний день осени застыл в странном, неестественном безмолвии. Даже ветер, обычно шумный и беспокойный, в этот день словно затаился, боясь нарушить священную тишину.

Это был День Отправления.

В этом мире люди не умирали.

Они засыпали.

Их тела оставались нетленными — тёплыми, почти живыми, застывшими в вечном ожидании. Грудь поднималась и опускалась в размеренном ритме, но сознание уходило... куда-то. Никто не знал точно.

Сон считался благословением. Даром богов.

Но почему тогда в глазах тех, кого коснулся их «милостивый» перст, читался ужас?

Хранители Сна утверждали, что всё идёт по воле высших сил. Они записывали имена уснувших, берегли их тела в белоснежных залах и рассказывали легенды о тех редких счастливцах, кому удалось пробудиться.

Но правда ли это было счастьем?

Те, кто возвращался, уже не были людьми.

Они знали то, чего не могли знать. Говорили на забытых языках. Их глаза отражали что-то — что-то, что не должно было смотреть из мира снов в мир живых.

А потом они исчезали.

Были и те, кто пытался докопаться до истины. Алхимики, рывшиеся в древних фолиантах. Маги, проводившие запретные ритуалы. Учёные, вскрывавшие тела спящих в поисках ответа.

Все они пропадали.

Их находили спящими.

Или не находили вовсе.

Орин стоял среди толпы, сжимая в руках отцовский шарф — последнюю нить, связывающую его с человеком, который теперь лежал на каменном ложе, медленно погружаясь в вечный покой.

— Пусть спит в мире, — хором произнесли собравшиеся.

Это звучало как молитва. Как заклинание.

Как приговор.

Орин не присоединился к ним. Его губы сжались в тонкую линию, а ногти впились в ладони до крови.

Они все лгали.

Они боялись.

Он видел, как дрожат руки стариков, когда приближается их черёд. Как молодые пары крепче сжимают ладони, словно пытаясь удержать друг друга в этом мире.

Они принимали Сон, потому что не могли его изменить.

Но Орин не хотел принимать.

Когда церемония закончилась, и площадь опустела, он остался один, глядя на отца.

— Ты знал что-то, — прошептал он. — Ты догадывался.

В памяти всплыли отцовские слова, сказанные однажды ночью, когда тот думал, что сын спит:

«Если когда-нибудь я усну... не верь Хранителям. Они лгут.»

Теперь Орин понимал.

Это не дар.

Это тюрьма.

И он найдёт способ её разрушить.

Где-то вдали, за стенами города, ветер наконец шевельнулся, донеся до него шёпот, похожий на смех:

— Попробуй.

Но это могло быть просто игрой воображения.

Или нет.